Сибирский служилый человек Максим Перфирьев (опыт биографического исследования)

Бродников А. А. Сибирский служилый человек Максим Перфирьев (опыт биографического исследования) // Книга и литература в культурном контексте. Новосибирск, 2003. С. 213–227.

В 1700 г. отставной иркутский сын боярский Иван Максимович Перфирьев бил челом государю Петру Алексеевичу о том, чтобы тот не велел править на нем триста рублей денег. Просьбу он подкреплял не только своими «многими службами и работами», но и заслугами своего отца Максима Перфирьева, который, как сказано в челобитной, «служил… как почался быть Енисейской острог по Енисейску в атаманех и в детех боярских болши сорока лет» [21].

Одиннадцать или более того лет спустя один из внуков И. Перфирьева (начало и конец документа не сохранились, поэтому ни имя автора, ни причина появления документа неизвестны [8]) в своей челобитной (1) указывал на факт участия Максима Перфирьева в качестве атамана в походе 1600 г. в низовья Енисея отряда тобольских и березовских служилых людей во главе с письменным головой князем Мироном Шаховским и Данилой Хрипуновым для строительства острога [8, л. 1; 3, с. 153]. Отряд численностью в 150 человек подвергся нападению самоедов у устья реки Таз, многие из служилых людей погибли, но поставленная задача была выполнена: в результате этого похода была основана Мангазея [1, с. 17–18; 10, с. 42], ставшая на несколько десятилетий важнейшим административным центром на севере Сибири, а атаману Перфирьеву удалось остаться в числе живых.

Максим Перфирьев, сыгравший значительную роль в распространении российской государственности на районы Среднего и Нижнего Приангарья и первым собравший сведения о реках Шилка и Амур, — личность явно не ординарная и заслуживает не меньшего внимания исследователей, чем такие деятели XVII в., как, например, С. Дежнев, В. Поярков или Е. Хабаров. Заслуживает он внимания и как основатель целой династии сибирской служилой аристократии, представители которой несли службу по Енисейску и по Иркутску и в XVIII в. Самостоятельный интерес представляют сведения о взлетах и падениях в карьере М. Перфирьева, свидетельствующие о степени бюрократизма в делопроизводстве приказа Казанского дворца, а затем и Сибирского приказа, отражавшегося на судьбах сибиряков, о непростых отношениях в гарнизонах сибирских городов между представителями командного состава, да и сам опыт биографического исследования.

К сожалению, в работах историков имя М. Перфирьева упоминается лишь эпизодически [15, с. 116–117, 165; 9, с. 195, 197; 1, с. 39–40, 88–89; 2, с. 93–94]. Больше всего внимания М. Перфирьеву уделили, пожалуй, И. Э. Фишер, в описании присоединения все того же Приангарья, и А. П. Окладников в своем исследовании русско-бурятских отношений на Ангаре в конце 20-х гг. XVII в. [38; 17]. Специальных же исследований, посвященных М. Перфирьеву, не проводилось, и настоящая работа является первым опытом такого рода.

Как известно, при сборе биографического материала особую сложность представляет его невероятная разбросанность не только по разным единицам хранения, но и по разным фондам и разным архивам. Не является исключением в этом плане и сбор сведений о М. Перфирьеве. Имя М. Перфирьева встречается в документальных источниках РГАДА — в столбцах и книгах Сибирского приказа второй четверти XVII в., в «Портфелях Миллера», в документах из коллекции статского советника Ф. А. Юни. Часть сведений о М. Перфирьеве, некоторые из которых дублируют сведения материалов РГАДА, хранится в фонде Миллера СПбф АРАН и фонде Якутской приказной избы СПбф ИРИ РАН. Упоминание о М. Перфирьеве имеется и в одном из документов Тихомировского собрания рукописей ГПНТБ СО РАН. Таким образом, известные к настоящему времени документальные источники о М. Перфирьеве хранятся в четырех архивах, в шести фондах и, по крайней мере, в полутора десятках дел — это грамоты приказа Казанского дворца и Сибирского приказа, отписки воевод, челобитные служилых людей (как индивидуальные, так и коллективные), книги ясачного сбора, окладные книги денежного, хлебного и соляного жалованья, переписные книги, послужные списки, выписки в доклад, делавшиеся в приказах, и т. д., т. е. практически все виды документальных источников, относящиеся к Сибири XVII в.

Время и место рождения М. Перфирьева неизвестны. Однако, основываясь на факте его участия в походе 1600 г. в качестве атамана, можно предположить, что родился он в 70-х гг. XVI в. После этого его имя надолго исчезает из документации начала XVII в. Скорее всего, его следы «теряются» по причине пожара, происшедшего в Приказе Казанского дворца 3 мая 1626 г. и уничтожившего значительную часть документов о Сибири конца XVI — начала XVII [37, № 21, л. 15–15 об.; 4, с. 552]. Есть, правда, единичное упоминание, что в 1618 г. М. Перфирьев был послан из Сургута во главе группы служилых людей, направленных для строительства Енисейского острога [14, с. 85], т.е. в составе отряда пелымского сына боярского Петра Албычева и тобольского стрелецкого сотника Черкаса Рукина, что, собственно, и подтверждает в своей вышеупомянутой челобитной его сын И. М. Перфирьев [21, л. 1]. Упоминание М. Перфирьева атаманом свидетельствует о его уже достаточно серьезном опыте на военно-служилом поприще. До чина атамана в Сибири рядовые служилые люди, казаки, дослуживались помногу лет: З. Колесников — не менее 15, С. Дежнев — более 20 и т. д., и получали его, имея реальный опыт выполнения руководящих функций военно-административного и дипломатического характера. Несмотря на единичное упоминание Максима атаманом в 1600 г., да к тому же в источнике, отстоящем от события более чем на век, опыт у него такого рода сомнения не вызывает: летом 1626 г. енисейские служилые люди в коллективной челобитной просили поверстать М. Перфирьева в стрелецкие сотники, мотивируя свою просьбу тем, что ему такая служба «за обычей» [28, л. 91–91 об.; 15, с. 116–117]. Обращает на себя внимание и то, как успешно Максиму, возглавив отряд стрельцов после нескольких лет службы подьячим енисейской приказной избы, удавалось решать проблему «замирения» ангарских «иноземцев».

Тем не менее вызывает некоторое недоумение, почему бывший атаманом еще в 1600 г. М. Перфирьев не только не возглавил поход служилых людей на Енисей в 1618 г., но и не упоминается в касающейся этого похода документации среди начальных людей [20, л. 48–48 об.; 12, с. 243–244, № 132; с. 246–247, № 137, с. 248, № 140 и др.]. Более того, в составленном в 1631 г. по просьбе Максима послужном списке енисейский воевода Семен Иванович Шаховской перечислил его заслуги только начиная с похода 1626 г. по Ангаре [37, № 38, л. 44–46]. Хотя обычно в такого рода документах старались упомянуть обо всех заслугах. При этом другие факты его биографии, упомянутые в приведенной выше челобитной, подтверждаются документально. Можно предположить, что М. Перфирьева в тот момент интересовали именно сведения о службе в качестве предводителя отрядов енисейских служилых людей, которые он стал возглавлять с 1626 г., формально являясь енисейским подьячим. Как бы ни было, только в 1622 г. в Енисейский острог прибыл первый воевода Яков Игнатьевич Хрипунов, и именно с 1622 г. можно говорить об учреждении в остроге съезжей избы и появлении должности подьячего. Соответственно, если М. Перфирьев начинал свою службу в Енисейском остроге подьячим, то только с этого времени, что, впрочем, не исключает его присутствия в остроге, постоянного или эпизодического, в ином качестве в предшествующие годы.

Есть в документальных источниках еще один непонятный момент биографии М. Перфирьева. В 1627 г. тобольский архиепископ Макарий рассматривал его духовное дело о незаконном венчании с вдовой енисейского сотника П. Фирсова Аленой Андреевной [2, с. 93–94; 15, с. 165]. Как оказалось, в Верхотурском остроге в это время проживала жена Максима, о которой какие-либо сведения пока не обнаружены [29, л. 371]. Непонятно, почему она оказалась на Верхотурье, а не в Сургуте, если М. Перфирьев в 1618 г. из Сургута отправлялся на Енисей, жил ли сам Максим когда-либо в Верхотурском остроге и почему не взял жену с собой в Енисейский острог.

С мая 1626 г. упоминания о М. Перфирьеве в документации становятся регулярными. В это время в Енисейском остроге произошел бунт, в результате которого все жители разделились на две части: сторонников и противников воеводы Андрея Леонтьевича Ошанина. Максим Перфирьев, как подьячий, должен был оказаться не просто среди сторонников воеводы, но одним из ближайших лиц в его окружении, что и произошло: в одном из эпизодов бунта он был даже избит служилыми людьми за попытку удержать их от решительных действий в отношении А. Ошанина [28, л. 36–79; 15, с. 165]. Несколько странно видеть бывшего атамана в чине подьячего (т. е. профессионального чиновника). Можно предположить, что при образовании в Енисейском остроге постоянного гарнизона и назначении первого воеводы в сибирских городах не нашлось лишнего подьячего, и в Тобольске приняли решение послать подьячим в отдаленный «украинный» острог грамотного и опытного человека, которого можно было бы использовать в любом качестве.

Несмотря на определенные разногласия с енисейскими стрельцами, М. Перфирьев сохранил в их глазах авторитет бывалого человека, о чем свидетельствует упомянутая выше коллективная челобитная служилых людей енисейского гарнизона, поддержанная воеводой А. Ошаниным. В промежуток времени с октября 1625 по апрель 1626 г. в Оби утонул возвращавшийся из Томска в Енисейск сотник Поздей Фирсов, который начал свою службу в остроге, видимо, тоже с 1622 г., и таким образом к середине лета 1626 г. енисейский гарнизон остался без «начальных» людей. Атаман Василий Алексеев Новоторженин как руководитель бунта был вызван к тому времени в Тобольск для сыска, а имя другого атамана Василия Андреева Тюменьца перестает встречаться в енисейской документации с 1625 г. (2). Эта попытка возглавить енисейский гарнизон оказалась для М. Перфирьева неудачной: в Москве предпочтение решили отдать сыну боярскому Петру Бекетову, который в это время «скитался меж дворов» в Тобольске [28, л. 92].

Причина такого решения заключалась в том, что в Приказе Казанского дворца рассматривался вопрос об организации так называемой «серебряной экспедиции» в Бурятскую землю, которую должен был возглавить бывший до осени 1625 г. енисейским воеводой Я. Хрипунов, уже имевший опыт совместной службы с М. Перфирьевым и наверняка заинтересованный в получении квалифицированного помощника. В Тобольск была отправлена грамота соответствующего содержания, датированная 30 января 1627 г. В конце ее размашистым почерком написано: «А тому подьячему Максимку в Енисейском остроге в сотниках не бывать… Того Максима Перфирьева велено быти для убел с собе Якову Хрипунову для сыску серебреной руды. Припись дьяка Ивана Грязева» [28, л. 94]. Таким образом, летом 1626 г. в Енисейском остроге сложилась ситуация, когда в отсутствие командного состава воевода А. Ошанин был вынужден поставить во главе отряда служилых людей, отправлявшегося в практически неизвестный еще отдаленный район — в «Братскую землицу», подьячего М. Перфирьева (3). Впрочем, основываясь на традиции казачьего самоуправления и посланной в Москву челобитной, воевода мог назначить подьячего сотником и не дожидаясь получения ответа из приказа.

Как поступил А. Ошанин, отправлялась ли в Москву челобитная енисейских служилых о поверстании Максима в атаманы — нам не известно, но с 1628 г. М. Перфирьев во всей документации официально упоминается атаманом [28, л. 69 об., 88–90, 92, 177–179; 37, № 24, л. 17 об. и др.]. Первый поход М. Перфирьева в Братскую землю прошел более чем удачно: он первым сообщил о ее богатствах подробные сведения — о «многолюдстве», урожайности («хлеб пашут ячмень и гречю») и ископаемых («серебра добре много») [28, л. 87; 15, с. 116–117]. В результате этой экспедиции, закончившейся в конце весны — начале лета 1627 г., было собрано большое количество пушнины с ангарских бурят и тунгусов. Летом того же года М. Перфирьев с отрядом в 40 человек совершает еще один поход в «Братскую землицу», вернувшись в Енисейский острог также в конце весны — начале лета 1628 г., после ледохода [37, № 38, л. 44–44 об.]. Прибытие в конце лета 1628 г. в Енисейский острог воеводы Я. Хрипунова с отрядом служилых людей, собранных из разных гарнизонов Западной Сибири [29, л. 215–235], послужило причиной перехода Максима из подчинения енисейскому воеводе в ведение руководителя «серебряной» экспедиции. Атаман вновь становится подьячим (в документации он упоминается подьячим с января 1629 г.) [29, л. 34, 39–48 и др.]. В этом качестве, как второе лицо в отряде Я. Хрипунова, он совершает очередной поход по Ангаре в район братских порогов.

Однако смерть Я. Хрипунова в конце 1629 г. нарушила все планы организаторов экспедиции. Ее участники, и без того весьма условно подчинявшиеся воеводе Хрипунову, стали совсем неуправляемыми. Не сумев навести порядок среди подчиненных, еще при жизни Я. Хрипунова начавших заниматься грабежом приангарских аборигенов и русских торговых и промышленных людей, Максим принимает решение возвращаться и свою задачу видит в сохранении отпущенной с экспедицией государевой казны — пушек, свинца, пороха и т. п. (4). Бюрократический опыт подсказывал подьячему, что в приказе Казанского дворца потребуют возвращения всего имущества экспедиции к месту ее организации, а ответственность за это будет возложена на него. И действительно, несколько позже указ аналогичного содержания из Москвы получили тобольские воеводы: М. Перфирьеву надлежало все имущество экспедиции доставить в Тобольск.

Но енисейский воевода князь Семен Шаховской принимает решение все это имущество оставить в Енисейске. Поэтому, когда в июне 1630 г. суда с оставшимися в живых участниками «серебряной» экспедиции подошли к Енисейскому острогу, на борт к М. Перфирьеву пришел атаман Иван Галкин с изложением требования кн. Шаховского. Отказ хрипуновцев подчиниться привел к столкновению: енисейские стрельцы во главе с И. Галкиным, которых в это время в остроге насчитывалось не более двух-трех десятков человек, получили в подмогу вооруженных луками, пищалями и рогатинами торговых и промышленных людей и пашенных крестьян (всего «человек с шестьсот и болши»). Силы были явно неравными: енисейцы без проблемы одержали победу и захватили все находившееся на стругах имущество экспедиции (сопротивлявшихся «с судов збили») [29, л. 99–100].

Этот эпизод не повлиял на отношения между М. Перфирьевым и воеводой. С лета 1630 г. он вновь упоминается енисейским атаманом и его имя вносится в окладные книги Енисейского острога [25, л. 305, 313]. Более того, уже 3 августа 1630 г. Максим отправляется во главе отряда из тридцати человек в очередной поход «под брацкие улусы» «для уговору» местного населения, т.е. для урегулирования ситуации, возникшей после разбоя на Средней Ангаре людей из отряда Я. Хрипунова и красноярских казаков [37, № 34, л. 33; № 38, л. 45; 31, л. 59–63 и др.]. В задачу атамана входило «приводить и умирить братцких людей под государеву высокую руку и для укрепленья и шатости острогу ставить» [31, л. 56–71; 12, с. 379]. После бесчинств участников экспедиции Хрипунова это было делом не простым, периодически требовалось демонстрировать силу. Поэтому 8 мая 1631 г. им в помощь енисейский воевода С. Шаховской отправил двадцать человек красноярских казаков во главе с пятидесятником Василием Московитиным, переведенных к тому времени на службу в Енисейск [31, л. 65–66] (5). Однако М. Перфирьев сумел выполнить поставленную перед ним задачу до прибытия подкрепления. Вернувшись из похода 18 июня 1631 г. [37, № 39, л. 48], енисейские служилые привезли взятых с «умиренных» бурятских улусов 183 соболя, соболью пластину и красную лису по сибирской оценке на сумму 154 рубля [37, № 38, л. 45; 31, л. 68], кроме того, 127 соболей тогда было собрано с окрестных тунгусов. В предшествовавшие походы М. Перфирьеву удавалось привозить и больше соболей [37, № 24, л. 17 об. – 18; № 38, л. 44 об.], но в этот раз главным было не количество собранной пушнины, а решение стратегических задач: «замирение» местного населения и строительство Братского острога [37, № 38, л. 45; № 39, л. 48; 31, л. 66]. Это позволяло закрепить контроль енисейской воеводской администрации над Средним Приангарьем и осуществлять продвижение отрядов енисейских служилых людей вверх по Илиму и далее — через волок на Лену без опасения каких-либо агрессивных действий со стороны остававшихся в тылу бурятских князцов.

В качестве награды за успешное решение поставленной задачи несколько человек из отряда М. Перфирьева, во главе с десятником Семеном Родюковым, были отправлены в Москву сопровождать «государеву казну» — «мяхкую рухлядь» [31, л. 76–77]. Сам атаман за этот поход получил дополнительное денежное жалованье в размере 5 рублей (половина годового оклада), остальные участники похода — по 3 рубля [31, л. 73 об., 74 об., 75 об., 76 об.]. По требованию из Москвы, награждение участников похода должно было проходить в официальной торжественной обстановке, в съезжей избе с присутствием воеводы, с зачитыванием грамоты [31, л. 78].

Сопоставление дат отправления на помощь М. Перфирьеву отряда В. Москвитина и возвращение в Енисейск служилых людей из-под Братских порогов (8 мая и 18 июня) позволяет утверждать, что сам Максим в течение некоторого времени еще оставался во вновь построенном острожке. А пушнину в Енисейский острог доставила лишь небольшая группа енисейцев во главе с С. Родюковым. Не случайно в Москву был отправлен именно С. Родюков, а имя М. Перфирьева в этом списке «счастливчиков» отсутствует, что выглядит довольно странно, так как предводитель отряда обычно при отправке в столицу получал приоритет.

Далее в биографии М. Перфирьева происходит серьезное потрясение, в результате которого ему, имеющему серьезные заслуги в приведении «под высокую государеву руку» значительной части Приангарья, приходится начинать свою карьеру фактически заново. Как оказалось, вновь приступив к исполнению обязанностей атамана и имея поддержку и енисейского гарнизона (по крайней мере, его большинства), и енисейской администрации, Перфирьев не получил на это санкции из Москвы, что, впрочем, не мешало чиновникам Приказа Казанского дворца в официальной документации именовать его атаманом, спокойно относиться к занесению Максима в окладные книги разных видов жалованья и даже награждать за службу: грамота о награждении денежным жалованьем участников строительства Братского острога датирована 15 февраля 1632 г. [31, л. 79], а в окладной книге Енисейского острога за 7141 г. (1632/33 г.) М. Перфирьев по-прежнему встречается как атаман [26, л. 83, 123]. Тем не менее, формально это верстание Перфирьева произошло «без государева указу» и было чревато санкциями не только для него, но и для бывшего енисейского воеводы кн. С. Шаховского, принявшего такое решение. Причина этой проблемы (а, скорее всего, все же это было просто поводом) заключалась в том, что к 1630 г. штат енисейского гарнизона уже был укомплектован начальными людьми — сотник П. Бекетов прибыл в острог еще в 1627/28 г., а в конце 1628–1629 гг. в Енисейске появился атаман Иван Алексеевич Галкин. Численность же енисейского гарнизона по-прежнему едва превышала сто человек.

Не известно, встречались ли ранее друг с другом М. Перфирьев и И. Галкин, являвшиеся оба, несомненно, незаурядными личностями. Не исключено, что знакомство между ними состоялось именно в Енисейском остроге при решении вышеупомянутой проблемы определения оставшегося имущества «серебряной экспедиции». Вероятно, с того времени между Галкиным и Перфирьевым установились неприязненные отношения. Причем, как можно судить по источникам, активную роль в их подогревании играл именно И. Галкин.

Первая известная его жалоба на М. Перфирьева поступила воеводе С. Шаховскому 8 мая 1631 г. [37, № 39, л. 48 об.] (6). Оба атамана с отрядами енисейских служилых людей были ранее отправлены на годовую службу для сбора ясака и приведения «под высокую государеву руку» новых «землиц». М. Перфирьев — в район братских порогов, а И. Галкин — через Илимский волок на Лену. Стрельцы из отряда Перфирьева собрали ясак с низовьев р. Илим, района непосредственно примыкавшего к Ангаре. Галкин же, остановившийся на зимовку в среднем течении Илима у устья р. Идирмы, где поставил зимовье (которое впоследствии разрослось до размеров острога), также начал собирать ясак с окрестных тунгусов и посчитал низовья Илима своей ясачной территорией, так как годом ранее в тех местах ясак уже собирали енисейские служилые люди из проходившего на Лену отряда десятника Василия Бугра. «…А преж, государь, того те тунгусы государев ясак под Брацкой порог не плачивали, а платили, государь, те тунгусы шаманские на Илим и на усть Идирмы», — возмущенно писал атаман в Енисейск С. Шаховскому [37, № 42, л. 55–55 об.].

Вернувшись в конце 1631 г. из похода на Лену с огромным количеством пушнины (2600 соболей) [31, л. 390], И. Галкин с несколькими участниками своего похода были пожалованы поездкой в Москву. Пушнина была доставлена в Приказ Казанского дворца 13 марта 1632 г., с 19 марта прибывшие в Москву енисейцы во главе с Галкиным обратились с челобитной о пожаловании за службу, составленной от имени всех участников ленского похода [31, л. 384 об., 504]. В Москве такое «радение» государю не осталось без внимания и было щедро вознаграждено. Все тридцать енисейских стрельцов, ходивших с И. Галкиным в поход на Лену, получили по 4 рубля дополнительного денежного жалованья, а сам Иван — 10 рублей [31, л. 398]. Кроме того, как было принято еще с конца XVI в., приезжавшие в Москву служилые люди «за сибирский выход» получали «по сукну по доброму человеку» и деньги — по 2 рубля «за приход» и суточные — по 6 денег на день человеку. И. Галкин как атаман получил 5 рублей [31, л. 506]. В довершение ко всему атаману был увеличен на два рубля размер головного денежного жалованья, которое и без того было самым большим в енисейском гарнизоне и равнялось 16 рублям [25, л. 313]. 30 апреля 1632 г. в Енисейский острог новому воеводе Ждану Васильевичу Кондыреву отправляется грамота, по которой ему предписывается сделать соответствующее исправление в енисейских окладных книгах денежного жалованья [31, л. 401 об. – 402]. Таким образом, благодаря невероятно успешному для казны походу на Лену и доставке в Москву огромной партии пушнины, И. Галкин не просто завязал личное знакомство с чиновниками из Приказа Казанского дворца, но снискал с их стороны невероятно благоприятное к себе отношение.

С очень большой степенью вероятности можно говорить, что атаман Галкин завоевал расположение нужных людей в приказе не без помощи подарков. Известно, что «радея» государеву интересу он не забывал и о себе. Так, в документации 1635 г. у И. Галкина было зафиксировано 630 промышленных соболей (между тем, сведений, что он когда-либо занимался промыслом, не сохранилось), а в 1638 г. в Якутском остроге у атамана Галкина отмечено огромное количество перекупной пушнины: 1250 соболей, 400 собольих пластин, шуба соболья, 20 черно-черевных лисиц [18, с. 157–158]. Нет сомнений, что и в 1632 г. И. Галкин имел в своем распоряжении немалое количество пушнины, которую вполне мог использовать для установления дружеских отношений с нужными людьми в Москве.

Вероятно, тогда Иван Галкин и обсудил в Приказе Казанского дворца возможность верстания своего брата Осипа в атаманы по Енисейску, на место М. Перфирьева. Сведений об этом не сохранилось, но известно, что в 7142 г. (1633/34 г.) Осип Галкин, будучи в Енисейском остроге гулящим человеком, бил челом о верстании его в атаманы на место М. Перфирьева за службу своего отца Алексея [33, л. 35–36]. Спустя какое-то время, в 1634 г. в Енисейский острог воеводе Андрею Племянникову была отправлена грамота о верстании Осипа в атаманы: «А велено ему, Оське, быти в Енисейском остроге в атаманех на Максимово место Перфирьева у енисейских служилых людей…» [33, л. 34]. Позднее служилые люди енисейского гарнизона утверждали, что «в атаманы за отцову службу» в Тобольске уже был поверстан Иван Галкин, и «тому Оське велено на Максимово место Перфирьева быти в атаманех неведомо за что» [33, л. 34]. Таким образом, в результате интриги братьев Галкиных, М. Перфирьев, не взирая на имевшиеся заслуги, был отставлен со службы.

В окладных книгах Енисейского острога за 145 г. (1636/37 г.) имя М. Перфирьева не упоминается вообще. Зато среди лиц командного состава появляется атаман О. Галкин, с окладом государева жалованья, который ранее получал Максим, появляется и новое подразделение «ссыльные русские люди атамановы станицы Осипа Галкина» [23, л. 100–118, 186–200] (7). Правда, в енисейских писцовых книгах, составленных в том же году томским сыном боярским Петром Сабанским, занимавшимся описанием размеров пашни енисейцев, М. Перфирьев упоминается среди рядовых служилых людей с соответствующим окладом: «Пахоты его 4 чети ржи, 3 чети овса, 3 чети ячменя, пол-осьмины пшеницы. И к той его пахоте додать ему четь овса. А переложные земли 15 десятин» [23, л. 615 об.]. Таким образом, как получилось по логике чиновников приказа, М. Перфирьев, перейдя из енисейских атаманов в подьячие «серебряной экспедиции», потерял свое место и, невзирая на былые заслуги, вынужден был верстаться в енисейский же гарнизон на вакантное место рядового стрельца.

Разумеется, что служившие ранее под началом М. Перфирьева енисейские стрельцы «старой сотни», многие из которых участвовали в возглавляемых им походах по Ангаре еще в 20-х гг., были крайне недовольны такой кадровой перестановкой в гарнизоне, особенно нарушением принципа заслуги, тем более что незадолго до О. Галкина, в 1632 г., в Енисейском остроге уже произошло незаслуженное верстание в высокий оклад сына боярского Парфена Ходырева [6, с. 66–69].

Недовольство вызревало постепенно и проявилось в конце лета — начале осени 1637 г. Вероятно, в это время основная часть недовольных, по воле случая, одновременно собралась в Енисейском остроге, в промежуток между длительными годовыми посылками на службу. Одновременно, в остроге отсутствовали заинтересованные лица, которые могли помешать задуманному: атаман И. Галкин находился по дороге к месту службы в Ленском остроге [34, л. 522], а О. Галкин, по всей видимости, еще не вернулся со службы в Усть-Олекминском острожке, куда он был послан в 1635 г. во главе небольшого отряда служилых людей [33, л. 32].

Возглавил оппозиционно настроенных к Галкиным енисейцев пятидесятник Василий Иванович Колесников (8), который только что вернулся с Байкала, а двумя годами ранее, когда подавал в Енисейском остроге челобитную об отправке его на Лену, просил поверстать его в атаманы и, таким образом, имел личные счеты с О. Галкиным, которому было отдано предпочтение. В итоге — в Москву была отправлена коллективная челобитная от лица ста человек енисейских служилых людей [33, л. 17, 35–37]. В своей челобитной В. Колесников «с товарыщи» (большинство из которых явно были участниками его похода на Байкал) отметили, что служили они «с старым атаманом с Максимом Перфирьевым потому, что ему всякие государевы службы за обычей», а «с тем Оською государевых служеб [им] служити невозможно потому, что ему государевы службы не за обычей». Кроме того, как свидетельствовали енисейцы, О. Галкин «не в котором городе в стрелцах и в казаках не бывал и никаких государевых служеб не служивал» [33, л. 35–36].

Верстание сразу в атаманы из неслужилых являлось грубейшим нарушением существовавшего в XVII в. принципа производства в командные чины служилых «по прибору», и челобитчики не случайно акцентировали внимание на этой проблеме. На всякий случай они сообщили и о незаконном винокурении, которым занимался О. Галкин в 1635 г. сначала в Енисейском остроге, а затем под Ленским волоком [33, л. 36–37]. Челобитная заканчивалась просьбой, чтобы государь их пожаловал: «тому Оське у них в атаманех быть не велел, а велел бы у них быти в атаманех Максимку Перфирьеву».

В Москве на коллективную челобитную отреагировали быстро — енисейскому воеводе Прокофию Соковнину была отправлена грамота, согласно которой М. Перфирьева надлежало восстановить в чине атамана, при условии, что «вины его перед государем ни в чем нет» и он «ни в какую службу в Енисейском остроге не поверстан». О. Галкина, при этом, следовало от службы отставить, так как он ранее предоставил о себе в приказ недостоверную информацию: «в атаманы бил челом государю и в челобитье своем написался казаком ложно», что было проверено по енисейским окладным книгам. Одновременно воевода должен был провести сыск о винокурении О. Галкина и сообщить о его результатах в Москву [34, л. 37].

Не успела еще эта грамота дойти до Енисейского острога, как в Москве появился сам Осип Галкин. Как оказалось, вскоре (возможно, что счет шел на дни) после отправки в Москву челобитной В. Колесникова «с товарыщи», в Енисейск вернулся из Усть-Олекминского острожка О. Галкин с огромным количеством пушнины. Атаману удалось собрать ясак за 7145 г. (1636/37 г.) на сумму 1038 рублей 23 алтына 2 деньги, собрать десятинной пошлины и скупить в казну пушнины на 7803 рубля 23 алтына. Разумеется — все по сибирской оценке [34, л. 33]. В Москве сибирские меха оценивались в большую сумму.

Воевода П. Соковнин тут же отправил в столицу отписку соответствующего содержания, всю привезенную пушнину и весьма большой для такой поездки отряд служилых людей, вероятно — небескорыстно (в тот раз в Москву было отправлено 15 человек, в то время как обычно пушнину сопровождало от 2 до 5 человек), во главе с Осипом, который благополучно прибыл в Москву 16 декабря 1637 г. [34, л. 33, 79–82].

О. Галкин не упустил возможности поправить свое, казалось бы, пошатнувшееся положение и подал в Сибирском приказе челобитную, результатом которой стала очередная грамота енисейскому воеводе, отменявшая совсем недавнее решение тех же чиновников о восстановлении в атаманах М. Перфирьева [34, л. 7–20]. А Осипу велено «быть в Енисейском остроге в атаманех … по прежнему». Что касается М. Перфирьева, то чиновники в очередной раз «выяснили», что он в качестве подьячего принимал участие в экспедиции Я. Хрипунова, а почему в дальнейшем оставался в атаманах — «того в Сибирском приказе неведомо» [34, л. 19]. Одновременно в приказе выяснили, что Максим в Енисейском остроге «объявился» в атаманах только по окладным книгам 138 г. (1629/1630 г.) [34, л. 38].

В итоге московские вершители сибирских судеб пришли к выводу (явно не без «помощи» О. Галкина), что енисейские служилые люди во главе с В. Колесниковым били о восстановлении М. Перфирьева в чине атамана «воровством, стакався с ним» (9). Воеводе П. Соковнину предписывалось не только отменить предыдущее распоряжение из Сибирского приказа, но и разобраться и сообщить в Москву, когда и при каком воеводе Максим был переведен из подьячих в атаманы и по какому государеву указу [33, л. 19–20].

Устранив со своего пути М. Перфирьева как конкурента в борьбе за место атамана, О. Галкин пошел дальше — его уже не устраивал тот оклад государева жалованья, которое он получал вместо Перфирьева. 19 января 1638 г. Осип подает в Сибирском приказе еще одну челобитную, в которой просит поверстать его брата Ивана на место сына боярского Парфена Ходырева, поверстанного ранее в дети боярские по Енисейску без государева указу, а себя поверстать в оклад Ивана [33, л. 22–22 об.]. По окладным книгам 145 г. сын боярский П. Ходырев и атаман И. Галкин имели самые большие в енисейском гарнизоне оклады жалованья — денежные по 18 рублей и хлебные: 14 четей ржи и 12 четей овса и 14 четей ржи и 8 четей овса соответственно. О. Галкин получал как ранее М. Перфирьев — 10 рублей деньгами, 7 четей ржи и 4 чети овса [23, л. 100–100 об., 186–186 об.]. Но на это в Сибирском приказе не пошли. О. Галкин за свою службу на Лене «что … государю служил и учинил прибыль» в дополнение к чину атамана получил награду, как и многие отличившиеся представители командного состава сибирских служилых людей: 5 рублей деньгами и ткань — «сукно доброе» [33, л. 40].

М. Перфирьеву не оставалось ничего иного, как вновь начинать службу рядовым казаком. Но на этот раз он достаточно быстро преодолевал ступени служебной лестницы — енисейская администрация была заинтересована в использовании огромного опыта весьма авторитетного в среде служилых людей человека. В текущей документации 1638 г. М. Перфирьев упоминается уже пятидесятником: он получает в подчинение отряд служилых людей и отправляется из Енисейска на р. Витим (правый приток Лены) для разведки и объясачивания местных «иноземцев». Проведя зиму в Олекминском острожке, в 1639 г. Максим с отрядом в 36 человек прошел вверх по Витиму, достигнув устья р. Ципы. В результате этого похода был собран ясак с витимских тунгусов и получены сведения о возможности дальнейшего продвижения вверх по Витиму, разведан путь на р. Шилку и далее по Амуру до самого моря, о проживавших там народах — тунгусах и даурах [34, л. 633–641; 10, с. 52].

Возвращаясь из витимского похода, М. Перфирьев 27 июня 1640 г. встретился на Ангаре со следовавшими к месту службы первыми якутскими воеводами — стольниками П. П. Головиным и М. Б. Глебовым, которым и рассказал о полученных сведениях [34, л. 633]. Эта информация заинтересовала якутских воевод, и по прибытии к месту службы в 1641 г. они отправили на Витим письменного голову Еналея Бахтеярова с отрядом в 55 человек [34, л. 639–640]. Поход этот закончился безуспешно, но в 1643 г. другой письменный голова Василий Поярков сумел выйти на Амур и прошел по нему до моря, затем в 1649 г. на Амур вышел Ерофей Хабаров [9, с. 579]. Таким образом, своим витимским походом енисейский служилый человек Максим Перфирьев положил начало проникновению русских людей на Амур.

Надо полагать, что столь ценные сведения еще более способствовали быстрой реабилитации М. Перфирьева. Через несколько месяцев, вероятно, за успешный поход на Витим, он был «пожалован» поездкой в Москву в качестве сопровождающего «соболиной казны». Кроме пушнины из Енисейска, ему поручили доставить в Сибирский приказ ясак из Красноярска, а по пути забрать с собой меха из Нарыма. В литературе встречается известие, что, выехав из Березова в конце осени — начале зимы 1641 г., небольшой отряд М. Перфирьева уже на западном склоне Уральских гор подвергся нападению со стороны самоедов и был почти полностью уничтожен. Вся пушнина при этом попала в руки «воровской березовской самояди» [15, с. 179]. В реальности же, как показал проводившийся березовским воеводой И. Францбековым сыск, жертвой нападения пустозерских самоедов стали березовские казаки, которые на одном из участков пути через «Камень» присоединились к енисейцам, но вскоре отстали [27, л. 257–297 об.]. А доставка пушнины в Сибирский приказ М. Перфирьевым произошла без осложнений. В документации, связанной с этими событиями, он упоминается атаманом [27, л. 257, 259].

В последующие годы уже далеко не молодой М. Перфирьев выполняет в основном административные функции: в 1642–1644 гг., после возвращения из Москвы, он служит в Братской земле (скорее всего — в должности приказчика Братского острога) [36, № 27, с. 41–42]. Любопытно, что в окладной книге 1643 г. М. Перфирьев упоминается казачьим десятником с денежным окладом в 5,5 рубля и, как в 1637 г., служит с пахоты с додачей 1 чети овса [24, л. 58, 137], хотя известно, что в конце 1643 г. он был поверстан в стрелецкие сотники на место Василия Черменина с денежным окладом в 12 рублей [37, № 103, л. 152 об. – 153]. В 1645–1646 гг. М. Перфирьев вновь приказчик в Братске, ведет сложную борьбу с нежелающими платить ясак бурятами, ему приходится даже выдержать их осаду в остроге [17, с. 83].

В 1647 г. он по-прежнему упоминается в документации сотником: привозит на Ленский волок 30 семей ссыльных [35, с. 76], после чего его вновь отправляют с поручением в Москву [36, № 41, с. 110; № 43, с. 118]. В 1651 г. сотник М. Перфирьев вновь назначается приказчиком Братского острога и занимается в течение года «примирением» бурят. Ему удается вернуть под Братск ранее откочевавшие бурятские улусы [17, с. 88]. В конце 1652 г. енисейский воевода Афанасий Пашков посылает Максима Перфирьева в очередную поездку в Москву с отпиской о необходимости строительства острога на р. Шилке. На этот раз Максим упоминается в чине сына боярского [36, № 60, с. 205].

Пока в Сибирском приказе принимали решение, М. Перфильев оставался в Москве и смог вернуться в Енисейск не ранее июля 1653 г. Надо полагать, что именно он доставил воеводе А. Пашкову необходимое разрешение (наказ) для последовавшего вскоре похода в Забайкалье. Пока М. Перфильев находился в Москве, посланный из Енисейска в Забайкалье еще в 1650 г. Петр Бекетов в 1653 г. основал Нерчинский острог [7, с. 211] (10). В этом походе принимал участие рядовым казаком Иван Максимович Перфирьев. А Афанасий Пашков, сдав в 1655 г. енисейские дела новому воеводе И. П. Акинфову, возглавил экспедицию на Шилку, получив назначение в качестве первого нерчинского воеводы [11, с. 132].

Последнее известное нам упоминание в документации имени Максима Перфирьева относится к 1656 г. [11, с. 53]. Прожив долгую и бурную жизнь с постоянными походами, взлетами и падениями, почти восьмидесятилетний старик достиг в своей карьере сибирского казака максимального — чина сына боярского, став тем самым на один уровень (и даже выше) с появлявшимися в сибирских гарнизонах польско-литовскими шляхтичами и мелкопоместными и беспоместными русскими дворянами, служившими в Сибири в детях боярских. Благодаря заслугам Максима Перфирьева, его сын Иван за сравнительно короткий промежуток времени совершил по служебной лестнице скачок из рядовых казаков сразу в дети боярские. Бесспорно, что заслуги Максима повлияли и на служебную карьеру его внуков, также начинавших службу рядовыми казаками и быстро «дораставших» до чина детей боярских.

ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ

1. Александров В. А. Русское население Сибири XVII – начала XVIII в. М., 1964. 303 с.
2. Александров В. А., Покровский Н. Н. Власть и общество. Сибирь в XVII в. Новосибирск, 1991. 401 с.
3. Андреев А. И. Очерки по источниковедению Сибири. М.; Л., 1960. Вып. 1: XVII век. 280 с.
4. Андреев А. И. Примечания // Миллер Г. Ф. История Сибири. М.; Л., 1941. Т. 2. С. 547–586.
5. Бродников А. А. Документальные источники о взглядах служилых людей Восточной Сибири XVII века на свои права и обязанности // Источники по истории общественного сознания и литературы периода феодализма. Новосибирск, 1991. С. 134–147.
6. Бродников А. А. Енисейский сын боярский Парфен Ходырев // Гуманитарные исследования: Итоги последних лет: Сб. тез. науч. конф., посвящ. 35-летию гуманит. фак. НГУ. Новосибирск, 1997. С. 66–69.
7. Васильевский Р. С., Резун Д. Я. Летопись сибирских городов. Новосибирск, 1989. 301 с.
8. Государственная публичная научно-техническая библиотека Сибирского отделения Российской академии наук, Тих. ДП, XXVI, 8.
9. Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII веке. М., 1960. 662 с.
10. История Сибири. Л., 1968. Т. 2. 538 с.
11. Кузнецов Д. Архивный документ. Список енисейской окладной книги 1656 г. // Том. губерн. Ведомости. 1863. № 12. Отд. 2. Неофиц.
12. Миллер Г. Ф. История Сибири. М.-Л.: 1941. Т. 2. 637 с.
13. Миненко Н. А. Очерки по источниковедению Сибири XVIII — первой половины XIX в. Новосибирск, 1981. 92 с.
14. Миненко Н. А. Северо-Западная Сибирь в XVIII — первой половине XIX в. Новосибирск, 1975. 308 с.
15. Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. М., 1900. Ч. 3. 394 с.
16. Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. М., 1901. Ч. 4. 287 с.
17. Окладников А. П. Очерки из истории западных бурят-монголов. Л., 1937. 425 с.
18. Павлов П. Н. Промысловая колонизация Сибири в XVII в. Красноярск, 1974. 238 с.
19. Побережников И. В. Новые материалы по истории классовой борьбы в Западной Сибири XVIII в.: (Дело о Бердском «скопе») // Исследования по истории общественного сознания эпохи феодализма в России. Новосибирск, 1984. С. 64–74.
20. РГАДА (Российский государственный архив древних актов), ф. 199, ед. хр. 477, ч. 1, № 1.
21. РГАДА, ф. 204, оп. 1, ед. хр. 13.
22. РГАДА, ф. 214, оп. 1, кн. 47.
23. РГАДА, ф. 214, оп. 1, кн. 70.
24. РГАДА, ф. 214, оп. 1, кн. 153.
25. РГАДА, ф. 214, оп. 1, кн. 27.
26. РГАДА, ф. 214, оп. 3, кн. 47.
27. РГАДА, ф. 214, оп. 3, стб. 103.
28. РГАДА, ф. 214, оп. 3, стб. 12.
29. РГАДА, ф. 214, оп. 3, стб. 16.
30. РГАДА, ф. 214, оп. 3, стб. 3.
31. РГАДА, ф. 214, оп. 3, стб. 31.
32. РГАДА, ф. 214, оп. 3, стб. 53.
33. РГАДА, ф. 214, оп. 3, стб. 72.
34. РГАДА, ф. 214, оп. 3, стб. 75.
35. Сафронов Ф. Г. Ссылка в Восточную Сибирь. Якутск, 1967. 96 с.
36. Сборник документов по истории Бурятии. XVII в. (СДИБ). Улан-Удэ, 1960. Вып. 1. 493 с.
37. СПбф АРАН (Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук), ф. 21, оп. 4, д. 22.
38. Фишер И. Э. Сибирская история с самого открытия Сибири. СПб., 1774. 631 с.
39. Щеглов И. В. Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири. 1032–1882 гг. Сургут, 1993. 461 с.

ПРИМЕЧАНИЯ
(даны в круглых скобках)

1. Документ, по его содержанию, можно охарактеризовать как пространную челобитную или как роспись службам автора и его предков. Челобитные, как одно из названий прошений, просуществовали весь XVIII и первую половину XIX в., но формуляр их, в сравнении с челобитными XVII в., претерпел серьезные изменения. Ср.: [5, с. 136–137; 13, с. 44–47; 19, с. 71–72]. Тем не менее, данный документ по своей структуре соответствует именно челобитной XVII в.
2. Хотя его имя упоминается в енисейских раздаточных книгах 134 г. (1625/1626 г.), но хронологически это может относиться к сентябрю – декабрю 1625 г. См.: [30, л. 269]. 
3. Назначенный сотником П. Бекетов, согласно датировке получения его челобитной в Приказе Казанского дворца, мог прибыть в Енисейский острог не ранее июня 1627 г. См.: [28, л. 92–92 об.]. Но реально, видимо, прибыл гораздо позднее, так как в ясачном сборе 1627/28 г. он еще не участвовал, а вот в следующем 1628/29 г. собирал ясак «под Брацким порогом» с бурятских князцов Кулдуза и Адаеи. См.: [37, № 24, 25, л. 16–21].
4. Тобольская и енисейская администрации ожидали прибытие отряда хрипуновцев в Енисейский острог только весной 1631 г., но М. Перфирьев сумел привести их уже летом 1630 г. См.: [29, л. 98–99].
5. О возможной ликвидации Красноярского острога и переводе красноярских казаков в Томск и Енисейский острог см., например: [37, № 35, л. 36–41].
6. Отписка эта была написана на Илимском волоке не ранее 28 марта 1631 г. См.: [37,  № 42, л. 54 об.]
7. Об увеличении численности енисейского гарнизона в документации речь шла с 1632 г. См.: [22, л. 132 об.]
8. В окладных книгах 1630 и 1633 гг. – рядовой стрелец, с 1635 г. в документации упоминается пятидесятником. См.: [25, л. 308; 22, л. 84, 129; 32, л. 789].
9. На положении В. Колесникова эта челобитная, как и ситуация в целом, не отразилась. Известно, что в 150 и 156 гг. он, каждый раз после очередного похода на Байкал, отвозил пушнину в Москву. Причем, службу в 155–156 гг. проходил уже в чине атамана. См.: [15, с. 85, 172; 16, с. 85].
10. В литературе встречается и другая дата основания Нерчинского острога – 1654 г.  [39, с. 79].