На закрытом заседании Сиббюро ЦК РКП(б) 5 января 1923 г. член Сибирского отделения Верховного трибунала уведомил партийных лидеров о том, что в производство Сиботделения поступает из ПП ГПУ по Сибири дело о контрреволюционной организации Незнамова-Базарова. Так как процесс, заявил выступавший, имеет «громадное политическое значение», требуются «соответствующие указания» Сибирского партцентра. Исходя из этого, Сибирское бюро ЦК РКП(б) создало специальную комиссию «для разработки вопросов политического характера означенного процесса и для освещения их в прессе» из представителей Сиббюро, ПП ГПУ по Сибири, Сиботделения Верхтриба и Сибпрокуратуры[63]. Затем высший партийный орган Сибири назначил обвинителей — Алимова (Сибпрокурор), Темкина (председателя Сибцентросоюза), Чудинова (заведующий Сибнаробразом) и Березовского (председатель Военно-кооперативного управления Сибири) — и доверил их непосредственному наблюдению завершение следствия по делу[64]. Определив датой судебного разбирательства 21 апреля, Сиббюро распорядилось «процесс не тянуть, а окончить его по возможности скорее», развернуть в печати необходимую сопроводительную кампанию и обеспечить явку рабочих на открытые судебные заседания[65].
Процесс, проходивший с 21 апреля по 17 мая 1923 г., выявил целый «букет» грубейших нарушений процедуры предварительного дознания, допущенных следователями ПП ГПУ по Сибири. Невзирая на поистине героические усилия членов суда не замечать многочисленных вопиющих подлогов, подтасовок и передержек в обвинительных материалах, пришлось из 95 участников «заговора» 20 чел. освободить из-под стражи за отсутствием состава преступления и еще 12 отпустить затем по амнистии. Сибпрокурор Алимов вынужден был публично признать, что «в деле нет никаких документальных данных», а «материал судебного следствия представляет собой показания самих подсудимых»[66]. Тем не менее, выполняя партийные директивы и спасая реноме чекистов, суд приговорил 30 чел. к различным срокам, — от 1 года до 10 лет, — тюремного заключения по «каучуковым» статьям 68 (укрывательство и пособничество) и 89 (недонесение властям), а 33 чел. — к высшей мере наказания. Приговор оказался настолько неадекватен добытым фактам, что уголовно-кассационная коллегия Верховного Суда сумела утвердить смертную казнь только в отношении 22 осужденных[67], что, впрочем, совсем не означает действительной виновности этих людей, а лишь иллюстрирует «революционную целесообразность» советского правосудия.
С подачи партийных вождей[68] Госполитуправление организовало летом-осенью 1922 г. принудительную высылку за пределы Советской России несколько сотен видных отечественных деятелей в области философии, истории, экономики, правоведения, социологии и т.д.[69]
Приложило к этой неприглядной акции свою руку и Сиббюро ЦК РКП(б). На заседании 10 октября 1922 г. оно предложило ПП ГПУ по Сибири «ознакомиться с сибирской профессурой на предмет высылки (за границу( наиболее причастных к контрреволюции»[70].
Тот же принцип директивного доминирования партийной элиты неуклонно соблюдался и в других случаях: при проведении продналоговой кампании 1921/22 гг., в борьбе с белым бандитизмом весной-летом 1922 г., с пьянством и тайным винокурением весной 1923 г., с крестьянскими восстаниями и рабочими забастовками, когда бы они ни происходили[71]. Таким образом, операции ЧК/ГПУ первой половины 1920-х гг., являлись ли они долговременными или носили эпизодический характер, проводились под эгидой руководства комитетов РКП(б) при их распорядительном, координирующем и мобилизующем участии. Это главенство партийной олигархии, как общее правило, нигде и никем не оспаривалось и не подвергалось сомнению, а воспринималось, как непреложный порядок вещей.
Регулирование исполнительными учреждениями РКП(б) оперативной работы ЧК/ГПУ строилось на базе ряда правительственных документов, одним из которых являлось постановление Совета Рабоче-Крестьянской Обороны от 14 декабря 1918 г. Оно предоставляло право губернским и городским комитетам РКП(б) участвовать в следствии по делам арестованных чрезвычайными комиссиями граждан, а также право освобождать из-под ареста тех, за кого дали письменное поручительство два члена губкома или горкома РКП(б)[72]. В дальнейшем эти полномочия были значительно расширены и достигли крайних пределов, когда руководящие верхушки партийных комитетов получили возможность по своему произволению избирать и назначать судебно-следственные действия в отношении тех или иных лиц. Президиумы (бюро) парткомов стали отдавать органам госбезопасности распоряжения о возбуждении либо прекращении уголовных дел, об установлении негласного надзора за неблагонадежными элементами, об аресте либо освобождении из-под ареста, о произведении административной высылки, о приведении в исполнение или отмене высшей меры наказания[73].
Обширный эмпирический материал, доказывающий справедливость высказанных нами утверждений, содержится как в опубликованных, так и в неизвестных до сих пор широкой публике документах. Приведем лишь отдельные сведения. На объединенном заседании Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б) 19 июля 1919 г. Всероссийской Чрезвычайной комиссии было поручено «в быстрейший срок» разгрузить переполненные концентрационные лагеря[74]. Летом-осенью 1919 г. известный пролетарский писатель М. Горький обратился с негодующими письмами к лидерам РКП(б) по поводу массовых арестов деятелей науки, ранее принадлежавших к Партии конституционных демократов (КДП). «На мой взгляд, — писал он Г. Е. Зиновьеву, — аресты ученых не могут быть оправданы никакими соображениями политики, если не подразумевать под ними безумный и животный страх за целость шкуры тех людей, которые производят аресты…» Политбюро ЦК РКП(б) 11 сентября 1919 г.. обсудив эту проблему, постановило: «Предложить т. Дзержинскому, Бухарину и Каменеву пересмотреть совместно списки и дела арестованных во время последних массовых арестов. Разногласия по вопросу об освобождении тех или других арестов[ванных] вносить в ЦК»[75].
6 ноября 1919 г. Политбюро одобрило предложение Ф. Э. Дзержинского применить объявленную ВЦИК амнистию к арестованным по подозрению в измене работникам Полевого штаба Реввоенсовета Республики. В конце февраля 1920 г. рабочий орган ЦК объявил, что члены меньшинства Партии социалистов-революционеров «не подлежат аресту», а заключение под стражу ответственных кооператоров должно производиться «с большой осторожностью»[76]. Позднее, в середине июня, вопрос об освобождении левых эсеров Политбюро передало на усмотрение ВЧК[77].
Следующий, 1921-й, год был отмечен столь же постоянным вниманием руководящих учреждений РКП(б) к оперативной деятельности чекистов. В письме И. В. Сталину и всем членам Политбюро ЦК 26 августа В. И. Ленин рекомендовал постановлением ВЦИК распустить подпавший под влияние антибольшевистских элементов Всероссийский комитет помощи голодающим (Помгол) «за нежелание работать», а его членов — подвергнуть репрессиям: С. Н. Прокоповича арестовать за «противоправительственные речи», остальных же «выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах по возможности без железных дорог, под надзор»[78]. Буквально на следующий день, 27 августа, Политбюро, следуя ленинскому наказу, дало предписание И. С. Уншлихту «сегодня же с максимальной быстротой арестовать Прокоповича и всех без изъятия членов (не-коммунистов) Комитета…»[79].
Живейшее участие В. И. Ленин и Политбюро приняли в судьбе бывшего меньшевика профессора истории Н. А. Рожкова. Этот деятель меньшевизма был арестован ЧК в феврале 1921 г. На допросе он заявил, что хотя и разделяет мнение о неизбежной гибели Советской власти, но не желает принимать участия в политической борьбе и намерен выйти из меньшевистской партии (РСДРП). В связи с этим Петроградская губернская чрезвычайная комиссия поставила вопрос о его освобождении. В дело 31 мая 1921 г. вмешалось Политбюро, постановив Рожкова не освобождать. Тем не менее, ввиду отсутствия видимой угрозы режиму со стороны идейно разоружившегося оппозиционера президиум ВЧК своим решением выпустил его на свободу. В. И. Ленин, узнав об этом своеволии чекистов, выразил Г. Е. Зиновьеву неудовольствие, заметив, что «кроме вреда от такой политики ничего не будет»[80].
Тяжелое бремя государственных забот, а затем и первый приступ болезни помешали вождю партии по-своему распорядиться участью Рожкова. Едва оправившись от недуга, осенью 1922 г. Ленин вспомнил об этом. Он был крайне раздосадован, когда выяснил, что Политбюро, отдав 26 октября 1922 г. указание об административной высылке профессора Рожкова, 7 декабря дезавуировало свое решение, постановив напечатать в газете «Известия» заявление Рожкова о выходе из РСДРП. Разочарованный Владимир Ильич в письмах Г. Е. Зиновьеву и И. В. Сталину потребовал вторичного пересмотра решения Политбюро ЦК РКП(б). 14 декабря 1922 г. Политбюро вернулось к решению от 26 октября и постановило выслать Рожкова в Псков, предупредив его, что в случае первого же антисоветского выступления он будет выдворен из России[81]. В тот же день секретарь Совнаркома Л. А. Фотиева сделала в дневнике дежурных секретарей запись, относящуюся к Ленину: «Был очень доволен, узнав о решении Политбюро о Рожкове, смеялся и сказал, что это очень хорошая новость»[82].
Что касается других лидеров РСДРП, оказавшихся в 1921 г. в тюремной камере, то их участь также предрешалась узким кругом партийной элиты РКП(б). Так, Политбюро ЦК 1 декабря поручило ВЧК рассмотреть и внести предложение о допустимости освобождения Ф. И. Дана (Гурвича), В. Ежова (С. О. Цедербаума) и некоторых других видных меньшевиков с последующей их отправкой «в какой-нибудь отдаленный непролетарский район для занятия какой-нибудь должности по их специальности». Президиум Всероссийской Чрезвычайной комиссии 17 декабря вынес требуемое постановление, определив Дану, Ежову и остальным 2-годичную ссылку[83].
Практически ничем не отличался от вышеприведенного набор экстраординарных прав, которыми располагали периферийные парткомитеты. Например, много забот доставила сибирским партийным и советским властям огромная масса арестантов, оказавшихся в тюрьмах и концентрационных лагерях в связи с ликвидацией крестьянских выступлений в начале 1921 г. в Омской и Алтайской губерниях. По совету полномочного представителя ВЧК по Сибири И.П, Павлуновского Сиббюро ЦК РКП(б) 25 марта распорядилось использовать около 3 тыс. заключенных на работах в Анжеро-Судженских и Черемховских угольных копях[84]. Вскоре, однако, выяснилось, что значительная часть содержавшихся под стражей задержана совершенно необоснованно. Поэтому 2 и 5 апреля Сибирское бюро предложило отпустить на свободу 200 чел. «случайно арестованных» в ходе подавления Ишимского мятежа, в отношении же других категорий постановило: рядовых повстанцев «персонально пересмотреть и маловиновных отпустить», наложив условные наказания, а «определенно замешанных в руководстве восстанием» оставить в заключении. Затем, на заседании 26 апреля 1921 г. Сиббюро приняло решение провести первомайскую амнистию и, наконец, 27 июля постановило создать губернские тройки в составе представителей губЧК, губотделов юстиции и отделов управления губисполкомов для интенсивной разгрузки переполненных концентрационных лагерей[85].
В то же время руководством партийных комитетов давались периодические санкции на аресты участников непримиримой политической оппозиции. Сиббюро ЦК РКП(б) 11 января 1921 г., заслушав сообщение ответработника ЧК о контрреволюционной деятельности анархистов среди красноармейцев Омского гарнизона, предложило «кончить с легальным существованием этой группы и других опасных групп Сибири»[86]. Президиум Иркутского губкома 19 марта того же года постановил, в связи с ростом антиправительственной агитации в Черемховском районе, изъять оттуда «всех, вносящих возбуждение в массы»[87]. 11 октября 1922 г. президиум Бийского укома дал указание немедленно арестовать членов Конституционно-демократической,Народно-социалистической партий и Партии социалистов-революционеров, агитировавших против сбора натурналога[88]. В целях борьбы с усилившимся бандитизмом президиум Енисейского губкома 8 мая 1923 г. поручил ГО ГПУ применять «к вполне установленным пособникам бандитов» выселение со всем семейством в другие районы[89].
В ситуациях, когда по каким-либо причинам арест или публичный судебный процесс в отношении участников политической оппозиции оказывались нецелесообразными, комитеты РКП(б) вносили коррективы в намерения и действия карательных органов. Так, президиум Алтайского губкома, найдя, что собранного чекистами материала о работе на территории губернии ПСР и РСДРП недостаточно для ликвидации их подпольных организаций, 21 апреля 1921 г. рекомендовал производить аресты эсеров и меньшевиков «по мере надобности и в зависимости от обстоятельств»[90].
Еще одним примером эксплуатации парткомитетами экстраординарных прав может служить вмешательство президиума Новониколаевского губкома в затруднительное положение, в которое попал губернский суд. Весной 1923 г. из ГО ГПУ в его производство было передано дело по обвинению местных меньшевиков в распространении контрреволюционной литературы. Деликатность положения заключалась в том, что в деле отсутствовали серьезные улики против привлеченных к ответственности лиц и, кроме того, один из подозреваемых сообщил следствию, что найденную у него литературу он получил от коммуниста, о чем собирался во всеуслышание заявить на процессе. Ввиду этого, с точки зрения судебных властей, дело могло принять «нежелательный оборот» во время открытых слушаний. Президиум губкома постановил дела в суд не передавать, а предложить губотделу ГПУ дать ему ход в административном порядке, то есть ограничиться высылкой задержанных меньшевиков[91].
Если для публичного «разоблачения» идейных противников большевистского режима партийные руководители все-таки иногда прибегали к услугам советского судопроизводства, то в отношении всякого рода малозначительных фигур, совершивших мелкие правонарушения, не затруднялись в выборе мер пресечения. Так, президиум Иркутского губкома, получив от ГО ГПУ информацию о том, что некий М. А. Левин своей спекулятивной деятельностью вызывает возмущение рабочих, счел необходимым выслать означенного Левина из пределов губернии «куда-либо на север Европейской России, как элемент социально-опасный»[92].
Попутно заметим, что поскольку Сибирь и в первой половине 1920-х гг. XX в. сохраняла свое значение, как традиционное место ссылки, региональные партийные и карательные органы прилагали все силы для того, чтобы воспрепятствовать чрезмерной концентрации в губернских городах лиц, преступивших советские законы. «Все нач(альники( ГПУ, — извещал в сентябре 1923 г. секретаря ЦК. И. В. Сталина секретарь Сиббюро ЦК. С. В. Косиор, — жалуются на ссыльных. Московская комиссия требует их оставления в Красноярске и Томске, а присутствие ссыльных нервирует ГПУ, и „начи“ уверяют о громадной опасности…»[93]. Тогда же Сиббюро через посредство Центрального Комитета партии обратилось с просьбой в комиссию ВЦИК не указывать районы ссылки для выдворяемых из центра в Сибирь, а предоставить их распределение по территории региона Полномочному представительству ГПУ[94]. Не дожидаясь ответа из столицы, Сибирское бюро 27 октября постановило произвести высылку из губернских городов ссыльных контрреволюционеров, поступивших из Европейской России. По поводу оставления отдельных элементов ПП ГПУ предлагалось договариваться с секретарями соответствующих губкомов. «Настоящее постановление, — указывалось в документе, — сообщить ЦК РКП и по линии ГПУ в Гос[ударственное] Упр[авление] Респ[ублики]»[95].
В начале ноября 1923 г. поступила директива Центрального Комитета за подписью И. В. Сталина. Столичные власти, в принципе не возражая против перераспределения ссыльно-поселенцев местными органами по своему усмотрению, просили оставить за ГПУ право «в отдельных случаях, обусловливаемых агентурно-оперативной или политической необходимостью», самостоятельно определять место ссылки[96]. Таким образом, Сиббюро своим постановлением предугадало пожелание Москвы.
Довольно часто в провинции требовалось вмешательство партийных учреждений в действия политической охраны, направленные против буржуазных специалистов различного профиля. Устраняя это вредное явление, получившее название «спецеедство», Сиббюро ЦК РКП(б) только в июле 1921 г. вынуждено было трижды прибегнуть к мерам «умиротворения» «рыцарей плаща и кинжала». В первом случае Сибирское представительство ЦК потребовало немедленных объяснений в связи с арестом Омской районной транспортной (РТ) ЧК инженера Савчик, командированного Сибпромбюро для выполнения хозяйственных заданий. В другом Сибпартцентр отменил распоряжение Енисейского губкома об аресте за пьянство военных работников Минусинска. В третьем случае обнаружилось, что на Кемеровских рудниках политбюро производило необоснованные и частые аресты специалистов. Сиббюро поручило ПП ВЧК по Сибири разобраться с этим вопросом, а заодно пересмотреть состав политбюро с точки зрения соответствия сотрудников ЧК занимаемой должности[97]. «С момента ликвидации политбюро, — сетовал в марте 1922 г. уполномоченный, — наша работа проходит в неопределенных рамках, есть масса запросов и заявлений, имеющих характер прежней работы политбюро, но зная, что наши функции во много сокращены, и поэтому не знаем настоящего положения вещей». «Крестьяне, — добавлял он мимоходом, — очень жалеют, что политбюро упразднено и что наши функции сокращены»[98].
«Спецеедство» чекистов давало о себе знать и в 1922 г. Например, в сентябре Томским ГО ГПУ был взят под стражу управляющий Анжерскими копями инженер Крачевский за «контрреволюционные действия в 1918 г.». Сиббюро ЦК РКП(б) 18 сентября предложило Томскому губкому принять меры к освобождению Крачевского; И. П. Павлуновский получил указание объяснить руководителям ГО ГПУ недопустимость ареста спецов «без предварительного согласования с вышестоящими органами»[99].
Логическим итогом узурпации коммунистической элитой судебных полномочий явилось распространение сложившегося порядка партийного санкционирования судебно-следственных действий и в отношении членов самой РКП(б). Такая привилегия была вручена парткомам секретным циркуляром ЦК РКП(б) N153 от 7 мая 1921 г. за подписью секретаря ЦК. В. М. Молотова и затем объявлена «для сведения и руководства» приказом по ВЧК за N193 от 5 июля того же года[100]. Согласно циркуляра, судебно-следственные учреждения Республики были обязаны 1)при возбуждении уголовных дел против коммунистов извещать комитеты РКП(б) в течение 24-х часов; 2)в тот же суточный срок тем же инстанциям сообщать о произведенном аресте членов партии; 3)по просьбе комитетов осведомлять их о характере и содержании дел против партийцев, причем дела секретные доводить лишь до сведения секретарей и президиумов (бюро) комитетов; 4)освобождать членов РКП(б) от ареста в случае представления за них поручительства с предварительной санкцией губкома. 5-й пункт циркуляра объявлял, что «мнение комитета о направлении и судебном решении по делу есть партийная директива работникам коммунистам судебно-следственного учреждения»[101].
Следует заметить, что, судя по архивным документам, партийные органы еще до появления циркуляра от 7 мая 1921 г. пытались самостоятельно оформить описанные выше полномочия. Так, на заседании Омского губбюро РКП(б) 25 октября 1920 г. было принято следующее постановление: «Предложить Омгубчека все дела о членах партии предварительно сообщать губкому. Решения о членах партии без осведомления о них предварительно губкома партии не приводить в исполнение»[102]. 20 марта 1921 г. пленум Алтайского губернского комитета РКП(б) дал губЧК указание сделать разъяснение всем политбюро о недопустимости арестов сельских коммунистов, самовольно творящих расправу над кулаками, без ведома и согласия уездных парткомитетов[103].
Введение в действие молотовского циркуляра узаконило стихийно сложившуюся практику и даже придало ей некоторый добавочный импульс. Кое-где парткомитеты внесли дополнения к директиве ЦК. Например, президиум Иркутского губкома РКП(б) 14 мая 1921 г. потребовал от губЧК всякий раз командировать в качестве ответственного руководителя на обыски и аресты членов партии непременно коммуниста, обязав его предъявлять арестуемому вместе с ордером свой партийный билет[104].
Особенно рьяно на местах принялись применять 4-й пункт циркуляра, позволявший брать на поруки проштрафившихся членов РКП(б), вне зависимости от тяжести их вины. Приведем лишь три наиболее ярких примера. Президиум Канского укома 20 августа 1921 г. распорядился освободить волостных ответработников З. Теслю и Н. Васильченко, содержавшихся под стражей по подозрению в организации убийства пяти местных жителей, под поручительство партийцев[105]. В начале декабря 1921 г. Сиббюро ЦК РКП(б) сочло возможным передать на поруки товарищей по партии некоего Подпорина, которого Омская губЧК приговорила к расстрелу[106], а в конце июня 1922 г. освободило также приговоренного к высшей мере наказания Макарова[107]. Взятие под поручительство, в конце концов, приобрело повсеместно такие масштабы, что ЦК вынужден был несколько раз предостеречь периферийные парторганы от чрезмерного увлечения этой мерой.
В ноябре 1921 г. В. И. Ленин, ознакомившись с циркуляром В. М. Молотова, выразил неудовольствие 4-м и 5-м пунктами документа. По мнению лидера партии и государства, эти пункты были «вредны», а 4-й следовало бы вообще отменить, троекратно умножив и сделав гласной судебную ответственность коммунистов. «Верхом позора и безобразия» назвал позднее Владимир Ильич массовое укрывательство членов правящей партии от наказания за совершенные ими преступления[108]. К оценке 5-го пункта Ленин подошел более осторожно. В принципе директивный характер «мнений» парткомов вождя революции устраивал, но, во избежание возможных злоупотреблений, он предложил утверждать эти «мнения» в центральных инстанциях[109].
Большинство Политбюро с сугубой осторожностью отнеслось к ленинской точке зрения. Оно, вероятно, исходило из того, что и впредь в ряде случаев, дабы не ронять авторитета партии в глазах рядовых коммунистов, было бы «политически целесообразно» внесудебными решениями амнистировать совершивших правонарушения членов РКП(б), когда эти правонарушения были допущены из-за «классовой несознательности» или чрезмерного усердия. Поэтому постановление ЦК РКП(б) от 4 января 1922 г., которое должно было устранить выявленные «дефекты» циркуляра от 7 мая 1921 г., на самом деле оказалось его расширенной редакцией. В 4-й пункт было внесено уточнение, несколько усложнявшее взятие арестованных коммунистов на поруки, 5-й внешне претерпел существенное изменение, оставив за парткомами право «сообщать» судебно-следственным органам «те обстоятельства и данные, которые могут иметь значение для освещения дела и личности привлекаемого к следствию или суду коммуниста»[110]. Однако, такая стыдливая формула нимало не устраняла директивного доминирования комитетов РКП(б) над карательными структурами, поскольку никоим образом не посягала на фундаментальные принципы взаимоотношений правящей партии и государства.
Логическим финалом линии на концентрацию судебно-следственных прерогатив в руках партийной олигархии явилось введение постановлением Оргбюро ЦК РКП(б) от 16 марта 1923 г. особого порядка привлечения к судебной ответственности секретарей губкомов и обкомов. «Во всех случаях возбуждения уголовного преследования против ответственных секретарей губкомов, — говорилось в постановлении, — судебно-следственные органы обязаны сообщать все имеющиеся материалы по делу губернскому прокурору, который по личном просмотре материалов с своим заключением и не производя по делу никаких следственных действий, обязан ранее чем дать делу законный ход направить таковые материалы и свое заключение прокурору Республики на распоряжение и для согласования с ЦК РКП(б)»[111]. С учетом того, что за три месяца до этого совершенно секретным циркуляром ЦК РКП(б) N288(с) от 13 декабря 1922 г. устанавливался порядок, по которому право выдвижения кандидатур на должности губернских прокуроров, а также возбуждения вопроса об их отзыве и перемещении передавалось губкомам РКП(б) по согласованию с ЦК[112], становится очевидна та необъятная власть, которая сосредоточивалась в руках партийной элиты[113].
Полномочия руководителей парткомитетов распространялись и на административно-хозяйственный распорядок ЧК/ГПУ: штатное расписание, должностные оклады, продовольственное и вещевое обеспечение[114]. Эта проблема в первой половине 1920-х гг., ввиду повсеместной экономической разрухи и финансового кризиса, стояла особенно остро. Дабы не быть голословными, приведем выдержки из трех документов, имеющих разноуровневое происхождение. Первый — письмо председателя ГПУ Украины В. Н. Манцева, который 20 июня 1922 г. жаловался Ф. Э. Дзержинскому: «Сотрудник, особенно семейный, может существовать, только продавая на рынке все, что имеет. А имеет он очень мало. И потому он находится в состоянии перманентного голодания… Зарегистрирован ряд случаев самоубийств на почве голода и крайнего истощения. Я лично получаю письма от сотрудниц, в которых они пишут, что принуждены заниматься проституцией, чтобы не умереть с голода… Бегство из Чека повальное»[115].
Второй документ, совпадающий с первым в содержательном плане, — двухнедельный (с 15 февраля по 1 марта 1922 г.) доклад старшего агента транспортной чрезвычайной комиссии пристани Новониколаевской начальнику Томской ТЧК. «Еще укажу, — доносил старший агент (стиль сохраняем. — Г.О.), — на чисто шкурнический вопрос — это продовольствие и прозодежда, первое получается несвоевременно или совсем не получается… безусловно такое явление очень тормозит работу и заставляет сотрудников искать выход самоснабжением…, но более острый вопрос стоит с прозодеждой, обуви и теплого обмундирования…, сотрудники ходят совершенно раздетыми и разутыми и к снабжению их необходимо принять все меры…, а также необходимо посылать жалованье или аванс…»[116].
Третий источник — полное грамматических и стилистических ошибок, но зато вполне искреннее, бесхитростное заявление сотрудника линейной транспортной ЧК станции Новониколаевск В. Рателане на имя ближайшего по команде начальника, написанное 9 сентября 1921 г. «Прошу Вас (,( тов. начальник, — писал заявитель, — выдать мне обув(ь( (,( так как я не имею ни сапог (в подлиннике — „сапок“. — Г.О.) (,( ни пимов (.( В настоящее время выехать на работу не могу (;( я в чека уже служу второй год (,( и за это время получил одну пару сапог (,( которые сносились. Прошу выдать»[117].
Чекистское руководство, сталкиваясь с трудностями материального порядка, тут же спешило заручиться поддержкой со стороны всесильных партийных структур. Заместитель начальника ВЧК. И. С. Уншлихт в конце октября 1921 г. просил ЦК РКП(б) оказать воздействие на Народный комиссариат продовольствия, снявший с довольствия московский и местные органы Чрезвычайной комиссии[118]. 10 мая 1922 г. он же, но уже в качестве заместителя начальника ГПУ, обратился с письмом к секретарю ЦК РКП(б) И. В. Сталину, где указывал: «Отсутствие финансовых средств ставит в безвыходное положение наших сотрудников и не позволяет вести оперативной работы. (…( Во имя интересов дела еще раз прошу поставить на ближайшем заседании Политбюро вопрос о дальнейшем существовании Госполитуправления»[119]. В унисон своему заместителю начальник ГПУ. Ф. Э. Дзержинский, ссылаясь на уже приведенное выше письмо Манцева и на регулярно звучавшие на заседаниях Оргбюро ЦК РКП(б) доклады о «невозможно тяжелом положении сотрудников губ(ернских( отд(елов( ГПУ», умолял большевистских лидеров обратить на это положение «серьезное внимание»[120]. «У меня сейчас, — писал он И. В. Сталину и всем членам Полит- и Оргбюро ЦК РКП(б) 6 июля 1922 г., — просьба одна — дать указания Наркомфину, Наркомпроду и Наркомвоену, чтобы отпущенное нам по смете госснабжение как продовольственно-вещевое, так и денежное не было фикцией, а было передано нам полностью. Только при этих условиях мы сможем бороться железной рукой с разложением, уменьшить штаты до максимальных пределов, подобрав лучших и выполнить свое задание»[121].
Отзываясь на призывы о помощи, Политбюро ЦК РКП(б) уже 18 мая 1922 г. специально подчеркнуло необходимость твердого и достаточного снабжения учреждений политической охраны всем необходимым[122]. Вслед за этим Оргбюро ЦК 9 августа приняло директиву местным парторганизациям об улучшении материального положения чекистов. Обращая внимание губернских комитетов РКП(б) на особое значение органов Госполитуправления в проведении пролетарской диктатуры, Оргбюро потребовало обеспечить сотрудников служб госбезопасности всем необходимым, прежде всего продпайками, денежным довольствием и различными видами коммунальных услуг[123]. Президиумы (бюро) провинциальных парткомов через коммунистические фракции соответствующих исполнительных комитетов Советов позаботились о выполнении указаний центра[124].
Там же. Д.139, л.48; д.276, л.46; оп.3, д.40, л.52.
ГААК. Ф.2, оп.4, д.32, л.3.
РЦХИДНИ. Ф.17, оп.84, д.642, л.19.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.2, д.245, л.257; д.258, л.314.
Там же. Д.245, л.257; д.286, л.128; д.359, л.101.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.1, д.110, л.19
Там же. Оп.1, д.143, л.27; оп.2, д.276, л.46; д.286, л.99–100; д.359, л.15, 150. См. также: Омский областной центр документов новейшей истории (далее — ООЦДНИ. Ф.1480, оп.1, д.4, л.49.
ГААК. Ф.2, оп.1, д.182, л.63, 101.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.2, д.140, л.1.
См.: Там же. Оп.1, д.625, л.2; оп.2, д.309, л.286.
ИЦДНИ. Ф.1, оп.1, д.1023, л.57а.
Государственный архив Новосибирской области (далее — ГАНО). Ф.Р-1240, оп.2, д.1б, л.19; ф.1, оп.2, д.353, л.19.
В. И. Ленин и ВЧК…С.431.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.3, д.22, л.23.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.2, д.203, л.33.
Там же. Л.32, 48.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.3, д.34, л.278.
Там же. Оп.2, д.241, л.109.
Там же. Оп.2, д.310, л.110–111; оп.3, д.40, л.28.
Там же. Оп.2, д.359, л.27.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.1, д.2298, л.85–86.
Там же. Оп.2, д.372, л.17, 194–198.
ИЦДНИ. Ф.1, оп.1, д.1435, л.9; Красноярский центр хранения и изучения документов новейшей истории (далее — КЦХИДНИ).Ф.1, оп.1, д.263, л.106.
Там же. Т.45. С.605, 707, 708; Т.54. С.319, 320, 669.
Там же. Т.45. С.471.
В. И. Ленин и ВЧК… С.509.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.3, д.22, л.24.
Там же. Д.18, л.37, 40, 55; д.22, л.74.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.3, д.22?, л.5.
Там же. Оп.1, д.297, л.47.
Там же. Оп.2, д.272, л.162.
Там же. Д.276, л.38.
Там же. Д.19, л.38.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.2, д.265, л.22.
Там же. Оп.1, д.449, л.188.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.2, д.378, л.116.
Там же. Д.258, л.312.
Там же. Оп.3, д.40, л.74.
Там же. Оп.2, д.352, л.21.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.3, д.19, л.12; д.22, л.73, 76.
Там же. Оп.2, д.270, л.32.
Там же. Д.269, л.96, 98, 100; оп.3, д.30, л.146.
Подготовка документа, инициированного Ф. Э. Дзержинским, постановлением Оргбюро ЦК РКП(б) от 11 января 1921 г. была поручена комиссии в составе К. Х. Данишевского, представителей Орготдела ЦК и ЦКК. — См.: РЦХИДНИ. Ф.17, оп.84, д.153, л.1.
ГАНО-П.
Ф.10, оп.1, д.1, л.5.
Там же. Ф.1, оп.1, д.47, л.76.
Там же. Д.144, л.18.
ГАНО-П.
Ф.1, оп.1, д.111, л.134.
Там же. Д.132, л.106.
Там же. Оп.3, д.21, л.112.
ГАНО. Ф.Р-1240, оп.2, д.8, л.1.
Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т.45. С.53.
Там же. Т.44. С.243.
ГАНО. Ф.Р-878, оп.2, д.1, л.6.
ГААК. Ф.2, оп.3, д.15, л.3.
Там же. Л.2.
Мы располагаем данными, показывающими, что президиумы губкомов, когда в этом возникала необходимость, отдавали указания учреждениям политической полиции провести расследование по фактам недостойного, нетактичного, «некоммунистического» поведения прокуроров с последующим устранением их от должности. — См. напр.: ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.266, л.77.
См. напр.: РЦХИДНИ. Ф.17, оп.84, д.587, л.587, л.83, 95.
Цит. по: Голанд Ю. Политика и экономика: (Очерки общественной борьбы 20-х годов) // Знамя. 1990. N3. С.130–131.
zaimka