Отношение населения Сибири к «белому» режиму в период колчаковщины

 

Печатный аналог: Мышанский А.А. Отношение населения Сибири к «белому» режиму в период колчаковщины. // Гражданская война на востоке России. Проблемы истории.: Бахрушинские чтения 2001 г.; Межвуз. сб. науч. тр. / Под ред. В. И. Шишкина; Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 2001 C. 109–136.

Период гражданской войны по-прежнему привлекает внимание историков. Одним из основных вопросов остается вопрос понимания движущих сил революции и гражданской войны. В историческом переосмыслении нуждаются события 1919 г., поскольку этот этап гражданской войны имел решающее значение для ее исхода, а, следовательно, и для всей последующей истории нашей страны.

Борьба между большевиками и их противниками не сводилась лишь к вооруженному противоборству сторон. Гражданская война детерминировалась также социально-психологическим противоборством. В Сибири решающую роль в таком противоборстве играло отношение населения к антибольшевистскому режиму. Благоприятное или негативное отношение населения к власти обусловливало внутреннюю устойчивость антибольшевистских правительств: в период гражданской войны функционирование режима без поддержки со стороны массовых социальных групп было невозможно. В свою очередь, отношение населения к режиму могло служить также своеобразным индикатором эффективности проводившейся колчаковскими властями политики. Поэтому изучение роли социально-психологических факторов в истории гражданской войны, настроений населения и его отношения к существовавшей власти приобретают существенное значение.

В отечественной историографии роль социально-психологических факторов в период гражданской войны не нашла должного отражения. Отдельные указания на значимость общественных настроений населения в годы гражданской войны давались в работах Г. Х. Эйхе, Г. З. Иоффе, И. Ф. Плотникова, В. С. Познанского, С. Н. Покровского, Ю. В. Журова, В. А. Кадейкина и других отечественных историков [1]. В работах российских историков постсоветского периода уделяется большее внимание роли политических настроений в период гражданской войны на востоке России [2]. Однако приводимый в них фактический материал не сопровождается комплексным анализом.

1919 г. имел решающее значение для исхода всей гражданской войны. Именно в это время политические настроения населения и армии во многом определяли внутреннюю устойчивость антибольшевистского режима и способствовали его гибели.

В начале ХХ века в Сибири сформировалась сложная социальная структура. Количественно здесь преобладало сельское население — крестьянство и казачество. Однако в политической и — в значительной мере — экономической жизни доминировали сибирские города, население которых составляли средние городские слои — обыватели, а также представители буржуазии и пролетариата.

Ко времени революции и гражданской войны политическую ситуацию в обществе определяла еще одна социальная группа, появившаяся в ходе мировой войны, — армия. Состоявшая из выходцев разных слоев населения, армия в период гражданской войны стала самостоятельным социальным феноменом. Милитаризация общества была очень высока. Естественно, что настроения данной социальной группы имели важное, подчас решающее влияние на политическую жизнь страны, особенно после военного переворота в Омске 18 ноября 1918 г.

* * *

Российская армия адмирала А. В. Колчака в течение первой половины 1919 г. оставалась неизменно лояльной антибольшевистскому режиму, что служило одной из главных причин стабилизации политической жизни на востоке страны в этот период.

Вместе с тем, в настроениях офицерства колчаковской армии не было единства. Уже в начале 1919 г. возникла обширная прослойка офицерства, служившего в тыловых частях и многочисленных канцеляриях. Само существование такой группы «тыловиков» вызывало озлобленность среди фронтовых офицеров по отношению к власти и высшему командованию. Они по-прежнему были настроены антибольшевистски и расценивали наличие такой обширной группы тыловых офицеров как признак слабости режима. Неудивительно, что в среде сибирского фронтового офицерства, как докладывали сводки контрразведки, «шли упорные разговоры» о необходимости смещения А. В. Колчака и возможной его замене Д. Л. Хорватом, от которого они ждали лучшего отношения к нуждам армии [3].

Многим радикально настроенным офицерам адмирал Колчак казался слишком «левым». Такие офицеры высказывались за абсолютную диктатуру, что шло вразрез с общей политикой Колчака, как она была обозначена сразу после переворота 18 ноября [4].

Дополнительным фактором раздражения фронтового офицерства Сибири было назначение начальником штаба Верховного главнокомандующего генерала Д. А. Лебедева, прибывшего «для связи» от генерала А. И. Деникина. Посредственные, по мнению значительного числа офицеров, военные способности генерала Лебедева, наряду с его полководческими амбициями, раздражали фронтовое офицерство. Неудивительно, что именно его многие считали главным виновником поражений весенне-летнего наступления колчаковских армий в 1919 г.

Однако критика офицерством власти не имела, так сказать, «системного» характера, т. е. офицеры требовали лишь ужесточения внутренней политики без изменения политического строя.

Настроения широких солдатских масс Российской армии адмирала Колчака отличались известными особенностями. Отношение солдатской массы к антибольшевистскому режиму отличались в среде солдат-фронтовиков и военнослужащих тыловых гарнизонов.

Солдаты, оставленные служить в тылу, демонстрировали, как правило, антиправительственные настроения. Органы военной контрразведки Российской армии доносили о «неблагоприятных настроениях» в ряде тыловых гарнизонов к лету 1919 г. [5]

Значительно более лояльное отношение к антибольшевистскому режиму и его борьбе с большевиками наблюдалось у солдат, служивших во фронтовых частях и подразделениях, что подтверждается анализом перлюстрированных военной контрразведкой солдатских писем [6].

Особое воодушевление солдат и офицеров колчаковской армии вызвало зимнее 1919 г. наступление в районе г. Перми. И хотя весной — летом 1919 г. «белые» армии на востоке России воевали с переменным успехом, воодушевление зимнего наступления поддерживало благоприятную психологическую атмосферу на фронте вплоть до начала серьезных поражений после провала летнего наступления 1919 г.

Таким образом, настроения как широких солдатских масс, так и офицерства в первой половине 1919 г. различались на фронте и в тылу. Солдаты тыловых гарнизонов были настроены антиправительственно. Фронтовое офицерство, солдаты-фронтовики были по-прежнему настроены антисоветски и были готовы поддерживать колчаковский режим в борьбе с большевиками. Критика офицерами-фронтовиками правительства не означала их перехода в оппозицию и не сказывалась на их готовности продолжать борьбу с советской властью. Такие настроения в действующей армии обеспечивали психологическую устойчивость фронта и в конечном итоге являлись фактором стабилизации всей внутриполитической ситуации на востоке России.

Во второй половине 1919 г. армия оставалась самой влиятельной группой сибирского населения. Психологическому состоянию воинских коллективов режимом уделялось самое большое внимание, так как от морального состояния армии во многом зависел исход гражданской войны.

Между тем психологический климат действующей армии подвергался двойному влиянию. С одной стороны, боевой дух военнослужащих был подвержен деморализующему психологическому воздействию отступления, которое началось в июне 1919 г. и продолжалось до осени. Длительное отступление отрицательно сказывается на психологической атмосфере любой армии; это время, когда вводить в бой новобранцев категорически не рекомендуется. С другой стороны, колчаковские армии терпели поражение в гражданской войне, которая предполагает высокую долю моральной убежденности в своей правоте военнослужащих каждой из сторон. Но во второй половине 1919 г. такая убежденность в армии Колчака характерна была лишь для части офицерства и военнослужащих-добровольцев. Эти внутренние факторы в значительной мере обусловливали тяжесть поражений «белых» армий летом и осенью 1919 г.

К этим внутренним психологическим факторам летом 1919 г. добавился внешний фактор. После отступления с территории Урала колчаковские армии оказались если не во враждебном, то, по крайней мере, в недоброжелательном, окружении. Между тем враждебность местного населения по отношению к армии в условиях гражданской войны всегда действует разлагающе. Таковы были основные социально-психологические детерминанты, определявшие во второй половине 1919 г. психологический климат в колчаковской армии.

О настроениях в армии летом — начале осени 1919 г. сообщали многочисленные армейские сводки. Военные чиновники и офицеры штабов, составлявшие такие сводки, обращали внимание на ухудшение психологической обстановки в войсках [7].

Интересным источником о настроениях офицерства в этот период являются частные письма офицеров, перлюстрированные военной цензурой и вошедшие в материал секретных сводок. В письмах офицеры жаловались на постоянную недоукомплектованность личным составом частей и подразделений действующей армии, высказывали недовольство безграмотностью высшего командования, указывали на психологическое и военное превосходство красной армии. Самая тревожная нота, которая отмечалась в большинстве писем, — неверие офицерства в возможность победы в гражданской войне [8].

Ухудшение психологического состояния офицерского корпуса отмечали многие современники. «Порыв наших офицеров и добровольцев значительно ослаб», — доносилось в сводке, подготовленной в штабе Верховного главнокомандующего для членов Совета министров Российского правительства в начале августа 1919 г. [9] «Много нареканий на офицерские укомплектования, состоящие по преимуществу из насильно набранных и укрывавшихся от призыва офицеров и из вновь выпущенных юнкеров краткосрочных школ очень неудовлетворительного качества, — писал в своем дневнике министр российского правительства А. П. Будберг. — Жалуются, что при малейшей неустойке первыми сдают офицеры; объясняют это боязнью красного плена и недоверием к своим солдатам, обостряющимся всегда, когда часть попадает в опасное положение и надвигается вероятность ее плена или перехода на красную сторону» [10].

В ходе летнего отступления 1919 г. ухудшилось психологическое состояние солдатских масс. Частым явлением стало массовое дезертирство, особенно новобранцев-сибиряков. Эти факты дезертирства солдат-сибиряков подтверждались и в солдатских письмах [11]. Кроме того, солдаты так же как и офицеры указывали на военное превосходство красной армии: «Дерутся красные так, что дай Бог, чтобы все наши войска дрались так. Мобилизованные сибиряки не желают драться и при сближении с неприятелем переходят на его сторону» [12].

Назревали конфликты и в армейских коллективах. Мобилизованные солдаты не доверяли солдатам-добровольцам. «Добровольцы наши сплошь и рядом избивались своими же, мобилизованными, которые после этого переходили к красным», — вспоминал впоследствии очевидец событий [13].

Психологическая атмосфера в отступающей армии всегда очень неустойчива, этот фактор многократно усиливался в период гражданской войны. «Сведения от привезенных с фронта раненых офицеров, даже с поправкой на неизбежное обострение пессимизма, самые тревожные, — отмечал Будберг в своем дневнике. — Пока был успех, солдаты шли вперед довольно охотно; но после первых недель поворота военного счастья в пользу красных настроение резко переменилось и началось массовое дезертирство… Сейчас большинство не желает воевать, не желает обороняться и пассивно уходит на восток, думая только о том, чтобы не нагнали красные; этот отступательный поток увлекает с собой немногие, сохранившие порядок и боеспособность части и отдельных с непоколебимым духом солдат и офицеров» [14].

Таким образом, высшее командование антибольшевистских вооруженных сил оставило фронт психологически не готовым к стремительному прорыву красной армии. Потеря горнозаводского Урала, население которого постоянно поддерживало контрреволюционные режимы и их вооруженные силы, длительное отступление, большие потери и враждебность местного населения нанесли тяжелый удар по морально-боевой готовности армии. Попытки «залатать дыры», вводя во фронтовые части новобранцев из числа крестьян, настроенных в этот период уже в большинстве своем против правительства, лишь ухудшили психологическую ситуацию на фронте.

Военное командование «белых» правильно оценивало опасность разложения фронта, но средство «излечения» психологической болезни армии было выбрано непродуманно. Недоукомплектовав армию, командование приняло решение о контрнаступлении в сентябре 1919 г. Данное наступление, начавшееся с ряда локальных побед и даже освобождения г. Тобольска, захлебнулось, и колчаковские армии покатились на восток. Такой исход операции во многом был детерминирован деморализованностью армии, о чем свидетельствуют и воспоминания участников этих событий и военные сводки колчаковской контрразведки [15].

Осенью 1919 г. особое опасение вызывали политические настроения офицеров Российской армии. Равнодушие и усталость стали охватывать все более широкие их слои. Офицерство утратило веру в грядущую победу, что свидетельствовало о высшей степени усталости всего офицерского корпуса. Но заменить их было некем. «Кошмарный месяц, ужасное наступление, хуже всякого поражения» — такие настроения преобладали к октябрю 1919 г. в армейской среде [16].

Очевидно, что с таким упадническим настроением ни одна армия в гражданской войне не могла вести эффективных боевых действий. Указывая именно на это обстоятельство, командование частей и соединений Российской армии требовало отвода своих формирований в тыл, на отдых, рассчитывая привести их в порядок. Однако условия сибирского тыла, население которого было настроено враждебно по отношению к колчаковскому правительству, еще больше разлагали армию [17].

Окончательный удар психологической устойчивости армии нанесло оставление Омска, разрушившее веру большинства офицерства в благоприятный для «белой» Сибири исход войны. «Фактически армия теперь сошла на задачу прикрытия эвакуации, — описывал фронтовые настроения после оставления Омска генерал Сахаров, — Армия свелась, в сущности, к целому ряду небольших отрядов, которые все еще были в порядке… Сохранилась организация, но дух сильно упал. До того, что проявлялись даже случаи невыполнения боевого приказа. На этой почве… генерал Войцеховский принужден был лично застрелить из револьвера командующего корпусом генерала Гривина» [18].

Сразу после эвакуации Омска в ноябре 1919 г. последовала серия мятежей офицеров, поддержанных эсерами с главной целью: прекратить гражданскую войну, заключить мир с большевиками и сохранить хотя бы то, что осталось от «белой Сибири». Так, 6–7 декабря 1919 г. в г. Новониколаевске полковник Ивакин, командир 2-го Барабинского полка «отдыхающей» армии генерала А. Н. Пепеляева, поднял мятеж «против правительства адмирала Колчака и за демократический мир». В качестве условий этого мира, по воспоминаниям генерала Русского, предлагалось заключить мир с большевиками, создать в Сибири условия для демократического управления и поставить во главе армий генерала Пепеляева [19]. Восставшие выступили с прокламацией к армии, основной темой которой была ставка на усталость солдат и офицеров от гражданской войны: «Что нам до спасения России, когда 99 % не хочет ее, а кто хочет, он желает сделать ценою тысяч жизней других, но никак не своей… Будет, ни капли крови больше — и начнем переговоры с большевиками о мире в залитой братской кровью России. Этим мы в тысячу раз сделаем лучше для России, чем то, что хочет кучка болтунов — „созидателей великой России“. Бояться нечего: наши требования поддержат народ и братья чехословаки» [20]. Восстание было подавлено частями под командованием генерала Войцеховского.

«После сдачи Омска, — вспоминал позднее генерал Русский, — обстановка складывалась так, что все чаще и чаще отчаяние закрадывалось в душу армии. Все чаще и чаще произносилось слово „мир“, проносилась мысль, что „большевики уже не те“» [21]. «Восстание [Ивакина] было подавлено, но разложение в войсках прогрессирует», — резюмировал автор [22].

После Новониколаевска последовало выступление генерала Б. М. Зиневича в г. Красноярске. Генерал наивно предполагал заключить мир с большевиками и опереться на земства и «демократические организации» эсеровского толка. Это закончилось плачевно для него лично и, естественно, никакого эффекта не имело. И даже последовавший вслед за этим опыт Политцентра, бывший последней попыткой «выйти из гражданской войны», провалился: те, кто выступал с такими предложениями, имели за собой армию, не готовую сражаться даже за мир. Тем временем разложение армии продолжалось. В декабре 1919 г. даже в правительстве уже не было сомнения, что значительная часть офицерства не желает воевать [23].

Окончательно сломила боевую дисциплину офицерства гибель двухсот эшелонов с беженцами, женами и семьями военнослужащих, которые замерзли на Транссибирской магистрали. «Гибель эшелонов с семьями, — вспоминал впоследствии генерал М. И. Занкевич, — нанесла огромный моральный удар офицерству армии и была одной из причин быстрого и окончательного ее разложения» [24]. Разложение достигло таких масштабов, что даже личный элитный батальон адмирала Колчака покинул его в г. Нижнеудинске Иркутской губ.

Таким образом, в течение месяца, с середины ноября — момента сдачи Омска — до середины декабря 1919 г., армии адмирала Колчака прекратили свое существование во многом по внутренним причинам. Основной из этих причин стало нежелание большинства офицеров и солдат воевать за идеалы «белой» России или их неверие в победу. Лишь небольшая часть армии, состоявшая в основном из добровольцев Урала, оказалась достаточно устойчивой и под общим именем «каппелевцев» пробилась на Дальний Восток, чтобы продолжить борьбу с большевизмом [25].

Настроения армии во второй половине 1919 г. имели решающее значение для исхода гражданской войны в Сибири. Под влиянием различных факторов политического, экономического, социально-психологического и военного характера большинство армии оказалось неспособно к ведению боевых действий против наступавшей красной армии. При этом солдаты и офицеры «белой» армии, уставшие от бесконечной гражданской войны, сделали свой выбор в пользу мира, что и предопределило окончание войны.

* * *

Большинство городского населен Сибири на протяжении первой половины 1919 г. было настроено консервативно. Со всей очевидностью это обнаружилось во время выборов в органы городского самоуправления: на выборах убедительную победу одержали представители домовладельцев [26]. Вместе с тем, результаты выборов продемонстрировали нарастание равнодушия большинства обывателей к политической и общественной жизни, в том числе к исходу гражданской войны. Проявлялось это в повсеместном абсентеизме: в выборах приняло участие лишь 30 % избирателей в Иркутске, 28 % в Шадринске, 20 % в Кургане [27].

Разочарованность и равнодушное отношение большинства городского населения Сибири к политической жизни и борьбе с большевиками не могли не настораживать органы колчаковской контрразведки. В апреле 1919 г. об этом неоднократно докладывала контрразведка штаба Верховного главнокомандующего [28]. Между тем политическое руководство контрреволюции недооценивало серьезность происходивших изменений в массовом сознании. Лишь когда — после прекращения зимнего наступления, установления затишья в общественной жизни и неудачной денежной реформы — это проявилось в настроениях обывателей, многие государственные ведомства стали уделять данной проблеме значительно б(льшее внимание.

Такие настроения в условиях победы или хотя бы устойчивой военно-политической ситуации, в стабильной государственной системе вряд ли представляли бы угрозу режиму. В случае же ухудшения военной обстановки поведение населения оказывалось непредсказуемым. Это означало потенциальную потерю правительством Колчака опоры среди единственной социальной группы — населения городов Сибири, постоянно поддерживавшей антибольшевистские режимы.

Серьезные поражения колчаковских армий на фронтах летом 1919 г., поток беженцев, захлестнувший сибирские города — в основном представителей интеллигенции и обывателей Урала, взорвали внешне спокойную жизнь городов Сибири. Особенно травмировало психику людей осознание полной незащищенности перед лицом стремительно приближавшейся войны. То расстояние, которое Российская армия адмирала Колчака преодолевала в течение декабря 1918 — июня 1919 гг., теперь оказалось потеряно в считанные дни. Катастрофа была неминуемой, разочарование правительственной властью — всеобщим.

Правительство, как стало очевидно, не было готово к такой реакции населения. Попытки скрыть или дезавуировать масштабы поражений окончательно подорвали доверие обывателей к институтам власти. Гнев населения вызывала «популярная» армейская практика, когда население сдаваемых территорий узнавало о предстоящей эвакуации за несколько часов до прихода красной армии. Результатом становились паника и бегство значительной части городского населения в Сибирь без средств и необходимых вещей.

«Настроение населения в последние дни может быть охарактеризовано словами: паника и растерянность, — сообщала в начале августа 1919 г. сводка Осведомительного отдела штаба Верховного главнокомандующего. — Паника охватила не только прифронтовую полосу, но и глубокий тыл… Прибывающие с фронта беженцы рассказывают потрясающие подробности поголовного бегства населения из Перми, Екатеринбурга и других городов и сел» [29].

«В Екатеринбурге и Перми, — докладывала другая армейская сводка, подготовленная для членов Совета министров в конце августа — начале сентября 1919 г., — военные власти до самого последнего времени скрывали от населения истину и не допускали эвакуацию правительственных учреждений. Благодаря этому неудачному приему все учреждения и все население в последний час в полном беспорядке бросилось на железнодорожные пути. В результате — всюду невообразимый хаос. Более двухсот эшелонов совершенно забили линию от Екатеринбурга до Куломзино, препятствуя и даже совершенно остановив продвижение резервов, грузов и предметов снаряжения для армии. Огромные толпы беженцев двигаются пешим порядком вместе с войсками» [30].

Авторы сводок правильно оценивали опасность психологического воздействия поражений на фронтах на отношение населения Сибири колчаковским властям. «Эти рассказы [беженцев], а также ощущаемая обществом растерянность в действиях власти еще больше волнует население и подрывает в нем зыбкое доверие к Правительству. Общество больше не верит разговорам о стойкости фронта, о том, что Омск в безопасности, так как оно боится повторения истории Казани и Екатеринбурга» [31].

Осенью 1919 г. ситуация на фронте стала главной детерминантой политических настроений основных социальных групп населения Сибири. Когда в сентябре 1919 г. положение на фронте несколько стабилизировалось, произошли изменения в отношении обывателей к колчаковскому правительству. В сводках появилась информация об «успокоении тыла» [32]. Но если и было возможным «преодоление паники», то общее недоверие к властям оставалось. Такое отношение населения к режиму проявилось, в частности, в том, что значительная его часть поддержала требования эсеровской оппозиции о смене государственного строя. Летом — осенью 1919 г. городские думы и губернские земские собрания выступили с резкими демаршами против политики колчаковского правительства. Иркутское земство демонстративно приветствовало опального генерала Гайду — «молодого вождя славянства, освободителя Сибири» [33]. Одновременно впервые прозвучала идея заключения перемирия с большевиками [34].

Как представляется, население городов ждало от правительства восстановления стабильности на фронте и в тылу. Начавшееся в сентябре 1919 г. контрнаступление антибольшевистских армий такой стабильности не гарантировало, поэтому известие о нем вызвало воодушевление лишь в среде обывателей-беженцев с территории Урала, тогда как многие сибирские газеты оценивали его как авантюру. Призванное успокоить тыл и воодушевить армию, это наступление не только не достигло своих целей, но и подорвало у обывателей тот небольшой кредит доверия к власти, которым она еще обладала.

Провал Тобольского наступления осенью 1919 г. вновь стал катализатором массового недовольства деятельностью правительства в массе городских обывателей Сибири. Известие о сдаче Омска в ноябре 1919 г. для большинства населения городов послужило доказательством неспособности режима найти выход из трудной ситуации. Неблагоприятная политическая обстановка усугублялась нараставшим экономическим кризисом. Согласно докладу товарища главноуправляющего делами Совета министров К. П. Харитонова в начале декабря 1919 г., рост недовольства населения городов режимом адмирала Колчака провоцировался «во-первых, ужасающим финансовым кризисом; во вторых, баснословной дороговизной; в-третьих, надвигающимся голодом в… городах Сибири; в-четвертых, плохим известием с фронта» [35]. Все это в совокупности обусловливало возникновение вакуума вокруг Российского правительства адмирала Колчака.

Немногочисленные до этого времени голоса в пользу заключения перемирия с красной армией стали приобретать массовую популярность. Антиправительственные настроения обывателей, которые были вызваны опасением наступления анархии, усталостью от войны и, как ни парадоксально, страхом перед большевиками, привели к популярности в городах лозунгов так называемой «третьей силы», представленной главным образом партией эсеров. «Третья сила» обещала населению договориться с большевиками. «Пусть правительство и союзники уходят, мы договоримся с большевиками, они признают самоопределение отдельных областей и примирятся с созданием свободной социалистической Сибири», — говорили эсеровские ораторы на митинге в Красноярске в декабре 1919 г. [36]

Такие настроения обывателей Сибири сделали возможным сначала мятеж генерала Зиневича в Красноярске, а затем и установление власти Политцентра в Иркутске. «Настроение… правительственных служащих паническое, настроение обывателя таково, что кто бы ни поднял восстание, оно будет иметь успех», — сообщал в докладе Совету министров управляющий Иркутской губ. П. Д. Яковлев в конце декабря 1919 г. [37]

Таким образом, во второй половине 1919 г., в условиях тяжелых поражений колчаковских армий на фронтах население тыловых городов, призванное нести основное бремя гражданской войны, отказало Российскому правительству адмирала Колчака в своей поддержке. Вместе с тем, возврата большевиков обыватели тоже не желали. Реализацией этой неопределенной позиции городских обывателей стало выдвижение на политическую сцену Сибири «третьей силы», в которой преобладающее влияние имела партия эсеров. Но такая позиция без поддержки армии была обречена на поражение.

* * *

Политические настроения сибирской буржуазии в первой половине 1919 г. определялись мероприятиями Российского правительства адмирала А. В. Колчака в экономической сфере. Основу их составило изменение отношения представителей данной социальной группы к колчаковскому режиму.

Тяжело ударила по интересам буржуазии Сибири налоговая политика колчаковского правительства. Согласно законодательству 1916 г., с торгово-промышленных предприятий и мелких промыслов взимался налог на прирост прибылей. Поправки 1917 г. к этому закону устанавливали возможность максимального обложения до 90 % прибыли при высоком уровне доходности предприятия. На практике это решение Временного правительства, законодательство которого безоговорочно признавалось всеми контрреволюционными правительствами Сибири, стало осуществляться лишь с начала 1919 г. и вызвало резкое недовольство предпринимателей. Результатом этого стала практика систематического уклонения от исполнения налога; казна стала недополучать даже те средства, которые она получала при прежнем порядке обложения. Поэтому уже в апреле 1919 г. размер максимального обложения вновь был понижен до 50 % прибыли [38].

Недовольство буржуазии вызывали и чрезвычайные налоговые сборы, которые вводились Российским правительством «на нужды армии» [39]. Не оправдались надежды торгово-промышленников и на установление частной торговли спиртным: правительство восстановило винную монополию.

Законодательство Российского правительства допускало в чрезвычайных обстоятельствах применение государственными органами принудительных методов заготовок. В условиях гражданской войны эти методы потеряли свою исключительность, а весной 1919 г. даже приобрели централизованный характер, их масштабы резко увеличились. Принудительные меры использовались главным образом по отношению к частным и кооперативным торговым предприятиям. И хотя они не стали доминирующей формой заготовок, само их применение противоречило провозглашенным принципам уважения частной собственности и вызвало рост недовольства в среде предпринимателей [40].

Но главным мероприятием, которое послужило катализатором возникновения антиправительственных настроений буржуазии всего востока России, стал обмен «керенок» — денежных знаков образца 1917 г., эмиссию которых проводил в 1918–1919 гг. Народный комиссариат финансов в Москве. Целью реформы было установление единого эмиссионного центра восточной контрреволюции в Омске и сокращение размеров инфляции.

Представители буржуазии предлагали просто произвести обмен «керенок» на «сибирские» деньги. Правительственный же вариант, предусматривавший немедленное изъятие «керенок» из обращения, а возмещение за них откладывавший на потом, вызвал рост недовольства торгово-промышленников: представители Совета съездов торговли и промышленности воздержались при голосовании об одобрении проекта правительства [41], что было равносильно голосованию «против».

Недовольство буржуазии лишь усилилось после начала проведения реформы в жизнь. Из-за хаоса, установившегося в связи с изъятием денег, частные учреждения торговли прекратили работу: прервалось снабжение деревни промышленными товарами, а рабочих поселков — продовольствием [42]. Наиболее пострадали от обмена денег предприниматели Дальнего Востока, особенно зарабатывавшие на торговле с Китаем. На территории Китайской республики, которая была наводнена российскими денежными знаками, было открыто лишь несколько обменных пунктов, что делало обмен денег практически невозможным. Тем не менее правительство объявило об успешном обмене «керенок» в Китае [43].

Одним из следствий денежной реформы и других мероприятий правительства в экономической сфере стало разочарованность предпринимателей от политики контрреволюционных режимов в экономической сфере. Многочисленные сводки первой половины 1919 г. продемонстрировали «похолодание» в отношениях между властью и предпринимателями: агенты власти, органы массовой информации стали обвинять буржуазию в «эгоизме», «преследовании лишь своих интересов» и т. п. «Современные представители торгово-промышленного класса не в состоянии, видимо, стать выше личных интересов», — сообщалось в агентской телеграмме в июне 1919 г. [44] Буржуазию обвиняли в невыполнении своих обещаний. «По настойчивым представлениям торгово-промышленных кругов Правительство отменило монополию на хлеб, мясо и масло, — сообщалось в июне 1919 г. в сводке МВД, предназначенной для печати, — и в результате свободной торговли цены на эти предметы быстро повысились, и усилилась спекуляция. Не таких результатов вправе были ожидать и государство, и общество от свободной торговли, добиваясь которой торгово-промышленники обещали содействовать экономической жизни страны» [45].

Таким образом, в первой половине 1919 г. мероприятия контрреволюционного правительства в экономической сфере стали причиной возникновения недовольства к колчаковскому правительству со стороны предпринимателей. Прекратились прежде щедрые их ассигнования на поддержку армии [46]. Предприниматели перестали оказывать реальную поддержку режиму.

Во второй половине 1919 г. предприниматели формально заявляли о своей лояльности режиму. Фактически же их отношение к Российскому правительству адмирала Колчака ухудшилось: именно во второй половине 1919 г. стали сказываться следствия его экономической политики.

Рост недовольства предпринимателей вызвала налоговая политика колчаковского режима. Налоговое законодательство Российского правительства предусматривало высокое обложение доходов буржуазии и частных торговых предприятий [47]. Недовольство буржуазии вызывали и чрезвычайные налоги «на нужды армии», рост силового, административного вмешательства властей в деятельность товарного рынка, усугублявшегося неэффективностью подобных методов, массовой коррупцией чиновников. Во многом следствием этого стал перевод предпринимателями своих капиталов в теневую сферу экономики и развитие нелегальных форм торговли.

При этом торгово-промышленный класс по-прежнему публично выступал с поддержкой действий Российского правительства адмирала Колчака; фактически же сначала наиболее дальновидные или осторожные его представители, а затем и большинство предпринимателей перестали верить в возможность благоприятного для правительства Колчака исхода гражданской войны. Такая позиция буржуазии не осталась незамеченной современниками. «В лучшем случае власть имела за себя торгово-промышленный класс, если можно только серьезно говорить о такой опоре в лице класса, который и в самый острый момент не был способен отрешиться от основной мысли — о барыше», — писал в своих воспоминаниях видный член кадетской партии Л. А. Кроль [48].

Именно неудачи «белых» армий на фронте вызвали изменение отношения буржуазии к перспективам колчаковского режима. Уже в августе — сентябре 1919 г. началось изъятие капиталов из экономики Сибири и перевод средств на Дальний Восток, в Харбин или за границу. «Спекулянты», специализировавшиеся на доставке товаров с Дальнего Востока, к осени 1919 г. начали уменьшать объемы торговли, те из них, кто продолжал торговлю, подняли цену на свои товары в несколько раз. Уже в октябре 1919 г. предприниматели отказывались направлять грузы западнее Иркутска [49].

В период наибольших успехов войск генерала А. И. Деникина вновь возрос интерес торгово-промышленников к политической жизни страны. Появились призывы к укреплению диктатуры и борьбе даже с умеренными социалистами. Однако к ноябрю 1919 г. всякая политическая активность этой социальной группы прекратилась в связи с началом поражений деникинских армий под Москвой.

После сдачи Омска в ноябре 1919 г. войскам красной армии коммерческая деятельность торгово-промышленников в «белой» Сибири фактически была свернута. Предприниматели стали покидать пределы региона, выезжать на Дальний Восток и за границу.

Таким образом, во второй половине 1919 г. буржуазия формально продолжала поддерживать все инициативы правительства. Однако вследствие неэффективной экономической политики правительства, с одной стороны, и неверия предпринимателей в перспективу победы колчаковского режима в гражданской войне, — с другой, буржуазия фактически оставалась в оппозиции к власти. Значительная ее часть предпочла покинуть страну. Такая позиция предпринимателей во многом способствовала экономическому и политическому ослаблению режима.

* * *

В первой половине 1919 г. пролетариат Сибири находился в оппозиции к колчаковскому режиму, что отмечалось как в донесениях контрразведывательных органов, так и в воспоминаниях современников.

Главной причиной нарастания негативного отношения пролетариата Сибири к режиму Колчака было ухудшение социального и экономического положения рабочих на фоне умело построенной большевистской пропаганды об успехах социалистического строительства в Советской России, весьма популярной в рабочей среде. Благодаря этим факторам настроения даже той части пролетариата, которая готова была мириться с существованием контрреволюционного правительства — железнодорожных рабочих, начали изменяться в сторону оппозиции антибольшевистской власти. «Что касается настроений железнодорожных рабочих, то должен доложить, что сравнительно небольшая их часть является сторонниками большевизма, а остальные представляют вполне инертную массу. Но это положение легко может измениться в худшую сторону ввиду недовольства рабочих на почве недостаточной заботливости Министерства путей сообщения в деле правильной оплаты труда и полного отсутствия заботливости того же министерства в вопросе снабжения рабочих продуктами первой необходимости, что часто создает для рабочих невозможные условия жизни», — писал в апреле 1919 г. начальник военных сообщений сибирского района [50]. На нестратегических или менее значимых предприятиях разных форм собственности ситуация была еще хуже.

Опасения начальника военных сообщений не были беспочвенными. «Сильнее всего брожение среди железнодорожников», — сообщалось в обзоре политических настроений, подготовленном для Осведомительного отдела штаба Верховного главнокомандующего в июле 1919 г. [51]

На прямую связь роста антиправительственных настроений в социальной группе пролетариата и его тяжелого экономического положения указывали и письма рабочих в адрес колчаковского министерства труда. В таких письмах «редко затрагивались вопросы политического характера… В письмах содержатся постоянные жалобы на дороговизну, на тяжесть условий жизни, переходящие временами в явные симпатии к большевикам, которые создают, по мнению рабочих, благосостояние рабочего класса. Эти надежды заставляют некоторых рабочих ждать прихода большевиков „как светлого дня“», — сообщалось в одной из летних сводок Военного Цензурно-контрольного бюро штаба Верховного главнокомандующего [52].

Несмотря на свою революционность пролетариат Сибири в первой половине 1919 г. редко принимал участие в городских восстаниях против колчаковского режима даже тогда, когда леворадикалы призывали его к таким действиям. Так, например, в январе 1919 г. во время солдатского восстания в Бодайбо рабочие депо и железной дороги, «обсудив вопрос о создавшемся в городе положении, выступили резко против своего участия в восстании» солдат гарнизона города. Это решение рабочих Бодайбо отрезвляюще подействовало и на восставших солдат: «Почувствовав себя лишенными поддержки, солдаты начали разбегаться», — сообщалось в сводке с места событий [53].

Более активно поддерживалась рабочими другая форма протеста — забастовки. В первой половине 1919 г. забастовки были нередким явлением. Стачки рабочих водного транспорта, железнодорожников, забастовки и конфликты между рабочими и администрацией на Ленских приисках и Черемховских угольных копях, в Кузбассе вызывали большой общественный резонанс, наносили существенный вред социально-экономической и политической устойчивости режима адмирала Колчака [54]. Запрет правительством весной 1919 г. всех забастовок, в том числе имевших экономический характер, еще больше обострил взаимоотношения власти и пролетариата. Отныне любая забастовка принимала политический характер, так как имела черты борьбы с колчаковским правительством, запретившим стачки [55].

Ярким проявлением оппозиционности пролетариата стало массовое неучастие рабочих в выборах в органы местного самоуправления в городах Сибири. Свидетельства подобного поведения рабочих приходили отовсюду, даже из Иркутской губ., известной своими либеральными порядками. Рабочие практически не приняли участия в выборах городской думы г. Иркутска в мае 1919 г. [56] Управляющий Иркутской губ. П. Д. Яковлев сообщал, что такая же ситуация сложилась и в рабочих поселках, где «наблюдается бойкот земства» [57].

Но даже участие рабочих в выборах представительных органов не гарантировало нормальной работы этих учреждений. Получив в них значительное число мандатов, представители пролетариата могли саботировать их работу. Так, рабочие сорвали открытие земского собрания в Бодайбо, где незадолго до того состоялось подавление масштабной забастовки. «Не могло состояться открытие сессии Бодайбинского уездного земского собрания [в связи с] неприбытием кворума земских гласных. Отсутствовали гласные рабочие», — сообщалось в агентской телеграмме МВД в начале июня 1919 г. [58]

Такое поведение большинства рабочих Сибири дестабилизировало внутриполитическую обстановку в стране, служило причиной постоянной нервозности в городах. Бойкот земских и городских дум со стороны рабочих подрывал саму идею представительности, которую эти органы призваны были олицетворять, что не способствовало, в свою очередь, укреплению антибольшевистского режима.

Начало успешного наступления красной армии в июле 1919 г. сопровождалось вспышками забастовочного движения пролетариата Сибири. Возобновилась завершившаяся лишь 3 июля политическая забастовка угольщиков в Черемхове [59]. «Настроение их большевистское, — сообщалось в сводке МВД о бастующих шахтерах, — ожидают прихода большевиков, к которым они могли бы примкнуть» [60].

Не прекращались забастовки горняков Кузбасса. К 4 августа забастовали рабочие на шахтах «Южная» и «Центральная», акционерного предприятия «Копикуз» в Кузнецком бассейне. Забастовка, помимо чисто политических причин, была вызвана повышением вдвое цен на хлеб, задержкой зарплаты за июнь и июль, а затем выдачу ее бонами, выпущенными обществом «Копикуз», которые нигде, кроме потребительских предприятий того же общества, не принимались [61].

В сентябре 1919 г. забастовка охватила прииски крупнейшего золотодобывающего предприятия «Лензото». Волнения рабочих перекинулись на Бодайбинскую железную дорогу [62].

Угроза постоянных забастовок рабочих вынуждала колчаковское правительство сосредоточивать в горняцких районах воинские подразделения. Постоянно воинские части были размещены на Кольчугинском, Кемеровском и Анжерском рудниках. До апреля 1919 г. район Анжерских и Судженских копей охранялся гарнизоном в 65 чел. железнодорожной охраны, эшелоном чехословацких войск и милицией до 90 чел. Во второй половине 1919 г. ситуация изменилась. С началом поражений колчаковских армий на фронтах здесь происходит рост антиправительственных настроений. «Происходит брожение в рабочих массах», — сообщал в Омск начальник Анжерской копи [63]. С июля 1919 г. в связи с ростом антиправительственных настроений рабочих на копях был организован штаб контрразведки, усиленный вооруженным отрядом.

Сообщения о «большевистских настроениях» рабочих приобрели во второй половине 1919 г. массовый характер и поступали изо всех уголков Сибири64. В этих сообщениях, впрочем, указывалось, что тяжелым экономическим положением рабочих пользовались большевистские агитаторы, которые «обращают чисто экономические выступления в политические» [65]. Непримиримая враждебность пролетариата антибольшевистскому режиму становилась очевидной и для сибирской общественности [66].

По мере нарастания неудач колчаковских армий на фронте росло количество забастовок рабочих. Чешский майор Кошек объяснял даже появление знаменитого чехословацкого меморандума в декабре 1919 г. опасением забастовок железнодорожников, которые могли бы спровоцировать задержку эвакуации союзных эшелонов из России [67].

После омской катастрофы рабочие принимали активное участие во всех антиколчаковских выступлениях — как большевистских, так и эсеровских. Они также поддержали выступление генерала Зиневича в Красноярске [68]. Пролетариат Черемхово, Иркутска, «настроенный большевистски», поддержал восстания, организованные эсеровским Политцентром [69]. Однако после победы антиколчаковских эсеровских выступлений, в формировавшихся советах большевики получали большинство мест именно благодаря поддержке пролетариата Сибири.

Таким образом, во второй половине 1919 г. революционные настроения рабочих играли важную роль в общественной жизни второй половины 1919 г. в Сибири и были реализованы в ходе их забастовок и выступлений. Поддержка рабочими антиколчаковских восстаний под руководством эсеров была временной. После свержения колчаковской администрации рабочие способствовали переходу власти в руки большевиков.

* * *

В первой половине 1919 г. наметился заметный рост антиправительственных настроений всех слоев крестьянства Сибири, спровоцированный проблемами, возникшими во взаимоотношениях колчаковских властей и сельского населения Сибири.

Самой существенной проблемой для крестьянства, да и всего сибирского общества первой половины 1919 г. была нехватка денежных знаков мелкого достоинства. Действительно, недостаток разменных средств приводил к застою в торговле и росту цен, что больно било по сельхозпроизводителям в условиях нараставшего товарного голода. Неспособность властей решить эту проблему, внедрение денежных суррогатов во многих районах Урала и Сибири, конфискационный характер денежной реформы весной 1919 г. приводили к падению авторитета правительства в среде сибирского крестьянства [70].

Другая насущная проблема сибирской деревни, возбуждавшая крестьянское население против контрреволюционной власти, — репрессии против самогоноварения. Агенты на местах сообщали, что «правительственные отряды, боровшиеся с самогоноварением, вызывали озлобленность крестьянства» Сибири [71].

Серьезной проблемой правительства оставалось взыскание податей, особенно земских платежей. Возмущал крестьянство и рост размера податей, вызванный инфляцией, а также практика сбора недоимок за 1917–1918 гг., что они считали «беззаконием» [72].

Среди факторов — раздражителей крестьянства было и непродуманное решение правительства о сборе среди населения обмундирования для армии. Ни средствами, ни подготовленными кадрами для решения этой задачи правительство не располагало, но негативных последствий было больше чем достаточно. «Сколько правительство восстановило людей против себя отбиранием шинелей, а много ли отобрали? — Каких-нибудь 5–10 %, а 90 % опять же носят и хвастают, что не нужно поддаваться буржуям, они всех голыми оставят, — писал в адрес П. В. Вологодского один крестьянин Енисейской губ. — В конце концов, может получиться то же и с податями…» — заключал автор письма [73]. Вышеперечисленные мероприятия колчаковского правительства явились, во-многом, причиной новых крестьянских антиправительственных выступлений в первой половине 1919 г. [74]

Восстания дестабилизировали политическую обстановку в Сибири. При этом «агитацию» в пользу восставших зачастую проводили агенты правительства. Действия правительственных карательных отрядов вызывали недовольство местного населения. «Вообще правительственные войска до того действуют вяло [против повстанцев. — А. М.], что становится обидным, но зато они энергично порют мирных жителей и расстреливают без суда и следствия и даже обирают мирных жителей и лишь плодят большевиков; вообще весь край крайне недоволен правительственными отрядами… А когда налетит шайка, — убила, разграбила, — а от правительства нет никого, к чему же это поведет…» — жаловался в Омск в мае 1919 г. алтайский крестьянин [75]. Восстания провоцировали рост в крестьянстве антиправительственных настроений.

Критическое отношение к колчаковскому правительству отмечалось и в донесениях агентов власти. В сводках штаба Верховного главнокомандующего, описывавших обстановку в стране, важное место уделялось анализу причин роста антиправительственных настроений крестьянства. Среди причин армейские аналитики называли «действия карательных отрядов», «расправы с невинными» и «отдельные распоряжения правительства», такие как «аннулирование керенок», «взыскание недоимок и вообще податей», а также мобилизации [76].

В первой половине 1919 г. обострились взаимоотношения казачьего и переселенческого крестьянского населения Сибири. Назревавшее в крестьянстве, главным образом среди крестьян-новоселов, недовольство привилегированным положением казачества, его обеспеченностью землей грозило расширением внутреннего фронта гражданской войны — между крестьянами и казаками. Сначала в резолюциях сельских сходов, а затем и в решениях руководства повстанческих групп появились требования «уравнять казаков с крестьянами» [77]. В случае неисполнения этих требований повстанцы грозили «перерезать всех казаков и офицеров» [78]. Одновременно участились случаи погромов казачьих станиц. Эта практика, впрочем, не получила тогда массового распространения.

В первой половине 1919 г. изменилось отношение крестьянства и к большевизму. «Большевики меньше грабили», — утверждали многие крестьяне. К сообщениям о зверствах большевиков в Европейской России крестьяне относились с явным недоверием, крестьян-беженцев с Урала и Поволжья упрекали в неискренности или же пытались оправдывать репрессии большевиков [79].

Серьезные военные поражения колчаковских армий летом 1919 г. продемонстрировали слабость контрреволюционной власти. Именно слабость колчаковского режима, который не смог ни навести «порядка» в деревне, как его понимали крестьяне, ни защитить там своих сторонников, ни, наконец, одержать победу над своими идейными противниками на фронтах гражданской войны, привела к росту антиправительственных настроений в крестьянской среде. Усталость от войны также обусловила симпатии крестьянства к большевикам [80].

В период с сентября по декабрь 1919 г. недовольство охватило широкие слои крестьянства — как старожилов, так и переселенцев. Ю. В. Журов в монографии «Гражданская война в Сибирской деревне» даже делает вывод об образовании в конце 1919 — начале 1920 гг. «общекрестьянского антиколчаковского фронта» [81]. По-видимому, говорить о существовании «фронта» не стоит: несмотря на массовость крестьянских восстаний второй половины 1919 г в них участвовало далеко не все крестьянство Сибири. Но неоспоримым представляется тот факт, что в целом критическое отношение к режиму Колчака охватило практически все слои крестьянского населения Сибири.

Определенную специфику в этот период представляли собой настроения крестьянства в повстанческих районах Сибири. Так, в докладе разведывательного отделения Иркутского военного округа в конце ноября 1919 г. давался обзор политических настроений крестьянского населения Степно-Баджейского повстанческого района. Согласно этому докладу все население волостей, охваченных восстанием, как старожилы, так и переселенцы, было настроено резко антиправительственно.

По мере удаления от района восстания прослеживается разница в оценке политической ситуации крестьянами-старожилами и переселенцами. «Новоселы… в массе сочувствуют красным и пополняют контингент восставших, — сообщалось в докладе. — Население старожилов группируется главным образом в богатой Ирбейской волости; Ирбейская волость сорганизовала дружины и энергично борется с красными, не надеясь на помощь правительства» [82]. Таким образом, если в очагах восстаний крестьяне-старожилы поддерживали повстанцев, то вне их они были скорее «за себя», пытаясь оградить свое хозяйство от гражданской войны, поборов и реквизиции обеих воевавших сторон. Генерал Сахаров, рассказывая о разговорах с крестьянами во время «ледяного похода» каппелевцев на восток, также приводил свидетельства о враждебном равнодушии крестьян-старожилов как к «белым», так и к «красным» [83].

На особую устойчивость старожильского крестьянства против пропаганды повстанцев указывали и военные сводки. «Наиболее устойчивым элементом против большевистской пропаганды являются коренные сибиряки», докладывала сводка Главного Военного Цензурно-контрольного бюро штаба Верховного главнокомандующего [84].

Переселенческое население, напротив, во второй половине 1919 г. открыто поддерживало большевиков. В Семипалатинской обл., где крестьяне-переселенцы преобладали, а общественные отношения осложнялись земельными спорами с казачеством и коренным казахским населением, крестьяне поддерживали все выступления повстанцев и оказывали сначала им, а затем и регулярной красной армии всяческую помощь. «Все местное население, — вспоминал впоследствии очевидец, офицер Южной армии генерала А. И. Дутова, — оказывало самую широкую помощь и поддержку красным партизанским отрядам» [85]. О «большевистских настроениях» местного переселенческого крестьянства неоднократно докладывали в Омск управляющие Павлодарским, Усть-Каменогорским и Семипалатинским уездами Семипалатинской обл. [86]

Кроме того, сибирское крестьянство во второй половине 1919 г. во многом было вынуждено помогать «красным» повстанцам. «Их больше боятся, а потому и служат им, а не нам», — объяснял причину такого поведения сибирского крестьянства в своем докладе начальник разведывательного отделения Иркутского военного округа [87].

Таким образом большинство крестьянства Сибири, — как старожилы, так и переселенцы — во второй половине 1919 г. было настроено антиправительственно. Однако если в районах крестьянских антиправительственных восстаний отношение старожилов и новоселов к колчаковским властям не различалось, то по мере удаления от них старожилы начинали относиться одинаково критически как к правительству Колчака, так и к повстанцам и советской власти. Но, перейдя в оппозицию к режиму Колчака, большинство крестьян объективно поддержали восстановление порядка, символом которого могла выступить в 1919 г. только советская власть.

* * *

Казаки в 1919 г. активно поддерживали режим адмирала Колчака, что позволяло использовать их прежде всего для борьбы с внутренними беспорядками. Участие казачества в подавлении крестьянских антиправительственных восстаний и выступлений служило причиной нарастания антагонизма между этими социальными группами. Восставшие крестьяне открыто обещали физически уничтожать всех казаков, «которые бы попали в их руки, без различия пола и возраста», — сообщалось в сводке с места событий [88].

Взаимная ненависть была настолько велика, что случаи погромов станиц, оставшихся без вооруженной защиты, действительно имели место. Чтобы обезопасить станицы «от нападений большевистских банд (в мае 1919 г.) Войсковой съезд Сибирского казачьего войска постановил просить сибирское войсковое правительство о поголовном вооружении казаков для самоохраны» [89].

Недоверие казаков к переселенческому крестьянскому населению выражалось и в их отношении к уездным земствам. Земства на территории Сибири согласно закону 1917 г. предусматривались как территориальные органы власти, их состав должен был избираться на одной территории как казаками, так и крестьянами — «иногородними». Казаков такое положение не устраивало — они опасались, что земства, составленные по несословному признаку, могут попытаться подобно советам 1917 — первой половины 1918 гг. подвергнуть ревизии сложившийся порядок распределения земельных ресурсов.

На протяжении 1917–1918 гг. казаки бойкотировали избрание земских органов самоуправления на территории Сибирского казачьего войска. В начале 1919 г. казаки продолжали требовать для себя «сословного земства», то есть создания обособленных земских органов для казаков, крестьян, горожан и т. п. Тогда эти требования не были удовлетворены. Ситуация получила свое развитие к маю 1919 г.

В мае 1919 г. Третий войсковой Круг фактически независимого от омских властей забайкальского казачества постановил, что войско должно выйти «из общего земства в силу особенностей казачьего быта (прямая демократия)», для избежания споров и фактического двоевластия между земскими и войсковыми органами управления и «из-за обременительности земских налогов» [90].

Выход сибирского казачества из земств не оформлялся юридически, но был фактически осуществлен: казаки проигнорировали выборы в органы местного самоуправления уездного и городского уровня. У Российского правительства адмирала Колчака не было ни сил, ни желания принуждать казаков к совместной работе с крестьянами в земствах. Тем не менее в первой половине 1919 г. казачество оставалось единственной массовой социальной группой населения Сибири, которая продолжала реально поддерживать режим адмирала Колчака.

С началом поражений на фронтах летом 1919 г, оставаясь в целом лояльными контрреволюционной власти, казаки стали претендовать на большее участие в политической жизни страны. В июле 1919 г. казаками поднимался вопрос о создании особого казачьего министерства, что, однако, не встретило сочувствия в Совете министров. Вместо этого в составе правительства был учрежден пост помощника военного министра по делам казачьих войск, на который был назначен представитель Уральского казачьего войска генерал Б. И. Хорошкин [91].

На одном из заседаний казачьей конференции в конце августа 1919 г. адмиралу Колчаку было сделано предложение ужесточить режим диктатуры, опираясь на казачество. «Выяснилось, — писал в это время А. П. Будберг в своем дневнике, — что казачья конференция, делавшаяся в последнее время все наглее и наглее, явилась к адмиралу и предложила ему принять на себя полную диктаторскую власть, подкрепив себя чисто казачьим правительством и оперевшись преимущественно на казаков» [92]. Это предложение, впрочем, позднее было дезавуировано [93].

Невыполнение властями требований казачества становилось причиной их недовольства правительством. Так, по представлению атамана Б. В. Анненкова осенью 1919 г. в пользу казаков Семипалатинской обл. должны были быть переданы дополнительные участки земли за счет ущемления крестьян и инородцев. Лишь вмешательство П. П. Иванова-Ринова предотвратило утверждение такого решения [94]. Казаки же остались недовольны.

Осенью 1919 г. начали происходить изменения в отношении казачества к контрреволюционному режиму. Так (в отличие от августа 1919 г.) серьезное недовольство казаков «белыми» властями было вызвано требованием почти поголовной мобилизации в армию. Уже осенью 1918 г. резервы призывников двух очередных возрастов (1919 и 1920 гг.) были практически полностью исчерпаны. Поэтому летом 1919 г. пришлось значительно расширить возрастные рамки мобилизуемых. В тот период, однако, казаки поддерживали идеи расширения числа призывников. К осени 1919 г. положение изменилось. Необходимость обороны станиц от нападений «партизанских» отрядов, недовольство политикой правительства привели к изменению позиции казаков по вопросу о дополнительных мобилизациях. Правительство же, исходя из летней информации о настроениях казачества, форсировало проведение мобилизаций. Показательным в этом смысле был приказ по Сибирскому казачьему войску, подписанный атаманом Ивановым-Риновым: «Казаки всех наименований, призванные до 40-летнего возраста, поступают на службу в полевые, действующие полки. Всех остающихся от призыва офицеров и казаков, способных носить оружие, призываю от 17-летнего возраста в сотни самоохраны для защиты станиц» [95]. В приказе уже содержались весьма жестокие меры, предусмотренные в качестве наказаний за его неисполнение, что говорит о том, что в канцелярии войскового атамана лучше представляли себе отношение казачества к этой акции.

После падения Омска в ноябре 1919 г. и потери большей части территории Сибирского казачьего войска началось разложение оставшихся казачьих частей. Значительная часть казаков Семиречья укрылась на территории западного Китая. Казаки отступавшей на восток колчаковской армии покидали фронт или объявляли о своем «нейтралитете». Так, в дни боев за Иркутск с повстанцами Политцентра в декабре 1919 г. и во время последующих переговоров между представителями колчаковского Совета министров и эсеровским Политцентром казаки расположенных в районе Иркутска военных частей и вовсе выразили намерение «выйти из гражданской войны». «Мы решили…, — заявил представитель казачьих войск в районе Иркутска на переговорах, — объявить, что мы не желаем больше принимать участие в борьбе» [96]. Казачий представитель, сообщив о признании власти Политцентра, заявил от имени войскового казачьего Круга, что казаки «впредь не потерпят никакого вмешательства» в их внутренние дела [97]. Фактически это была декларация о выходе казачества Сибири из гражданской войны.

Сибирское казачество было самой надежной социальной опорой власти на протяжении всей гражданской войны. Оно оказывало поддержку колчаковскому правительству даже в самые трудные периоды. Однако к концу 1919 г., после фактической гибели белогвардейской государственности на востоке России и в Сибири, казачьи формирования подверглись разложению. Ко времени боев в районе Иркутска казачество оказалось неспособным принять участие в войне.

* * *

Правомерно выделять два основных этапа эволюции отношений населения востока России к антибольшевистской власти. Этап первой половины 1919 г. интересен тем, что социально-психологические предпосылки гибели колчаковского режима были заложены именно в это время. В первой половине 1919 г. в отношении сибирского населения наметился отход от поддержки правительства адмирала Колчака, вызванный как методами проведения внутренней политики, так и все более очевидной его неспособностью одержать победу в войне. Значительная часть населения страны была разочарована и потеряла уверенность в благополучном исходе антибольшевистской борьбы. Тенденция к отказу от поддержки режима, как правило, еще не означала перехода в оппозицию; тем не менее это был опасный симптом: если власть лишалась содействия в период побед и стабильности, то чем ей грозила эпоха поражений?

Во второй половине 1919 г. политические настроения всех слоев населения Сибири складывались под влиянием событий на фронте. После потери «белыми» армиями территории Урала, население которого постоянно поддерживало все антибольшевистские режимы, население Сибири оказалось перед выбором между слабеющим режимом адмирала Колчака и поддержкой торжествующего большевизма.

Результатом этого выбора стал отказ большинства населения от поддержки режима Колчака, что и определило его крах еще до того, как военные поражения приобрели решающее значение. Вместе с тем, за исключением рабочих и части крестьянства, ни одна социальная группа не выступила на стороне большевиков, попытавшись выдвинуть идею выхода из войны с Советской Россией при условии сохранения «демократической Сибири». Однако без поддержки военной силы идея эта была обречена. В условиях разобщенности социальных групп, на фоне общей усталости от войны победу могла одержать лишь «партия порядка», в качестве которой население в конце 1919 г. воспринимало только большевиков. Облегчало победу красной армии то обстоятельство, что значительная часть населения Сибири практически не испытала «прелестей» советского режима до его падения в 1918 г.

Эти социально-психологические факторы во второй половине 1919 г. предопределили быстрое падение колчаковского режима и восстановление советской власти в Сибири.

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. Эйхе Г. Х. Опрокинутый тыл. М., 1966; Иоффе Г. З. Колчаковская авантюра и ее крах. М., 1983; Плотников И. Ф. К вопросу о характере вооруженных восстаний в колчаковском тылу (1918–1919 гг.) // Изв. СО АН СССР, сер. обществ. наук. Новосибирск, 1966, вып. 1, № 1; Познанский В. С. Очерки вооруженной борьбы советов Сибири с контрреволюцией в 1917–1918 гг. Новосибирск, 1973; Покровский С. Н. Победа советской власти в Семиречьи. Алма-Ата, 1961; Журов Ю. В. Гражданская война в сибирской деревне. Красноярск, 1986; Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная (Большевистское подполье и рабочее движение в сибирском тылу контрреволюции в годы иностранной военной интервенции и гражданской войны). Кемерово, 1968.
  2. См. напр.: Никитин А. Н. Документальные источники по истории гражданской войны в Сибири. Томск, 1994; Он же. Периодическая печать о политических настроениях и позициях рабочего класса Сибири в период гражданской войны // Сибирь в период гражданской войны. Кемерово, 1995; Курышев И. В. Социально-психологический облик крестьянства Западной Сибири в годы гражданской войны (по материалам периодической печати). Автореф. … канд. ист. наук. Томск, 1998.
  3. ГАРФ, ф. 1700, оп. 2, д. 17, л. 87.
  4. Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. Из истории гражданской войны на Волге, Урале и в Сибири. Белград, 1930–1931, ч. III, т. 1, с. 281.
  5. РГВА, ф. 39499, оп. 1, д. 160, л. 3.
  6. Мельгунов С. П. Трагедия… ч. III, т. 1, с. 123.
  7. РГВА, ф. 39499, оп. 1, д. 143, л. 1.
  8. Там же, л. 1об.
  9. ГАРФ, ф. 176, оп. 3, д. 3, лл. 1–4.
  10. Будберг А. Дневник // Гуль Р. Ледяной поход; Деникин А. И. Поход и смерть генерала Корнилова; Будберг А. , барон. Дневник. М., 1990, с. 294.
  11. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 804, л. 2.
  12. РГВА, ф. 39499, оп. 1, д. 143, л. 1об.
  13. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 804, л. 2.
  14. Будберг А. Дневник… с. 294.
  15. ГАРФ, ф. 5881, оп. 1, д. 327, л. 1.
  16. Там же, л. 8.
  17. РГВА, ф. 39499, оп.1, д. 143, л. 2об.
  18. Сахаров К. В. Белая Сибирь (Внутренняя война 1918–1920 гг.). Мюнхен, 1923, с. 183.
  19. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 215, л. 8–9.
  20. Последние дни колчаковщины. Сб. М., 1926, с. 85.
  21. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 215, л. 8.
  22. Там же, л. 9.
  23. ГАРФ, ф. 176, оп. 3, д. 23, л. 427–428.
  24. Цит. по: Мельгунов С. П. Трагедия… ч. III, т. 2, с. 161.
  25. Мельгунов С. П. Трагедия… ч. III, т. 2, с. 176–177.
  26. ГАИО, ф. Д70, оп. 11, л. 547; Мельгунов С. П. Трагедия… ч. III, т. 1, с. 255.
  27. Заря, 1918, № 114.
  28. Партизанское движение в Сибири. Сб. док. Л., 1925, т. 1: Приенисейский край, с. 69.
  29. РГВА, ф. 39499, оп. 1, д. 160, л. 7.
  30. ГАРФ, ф. 176, оп. 12, д. 26, л. 12об.
  31. Там же.
  32. ГАРФ, ф. 176, оп. 3, д. 3, л. 4.
  33. Сибирь, 1919, № 66.
  34. Там же.
  35. ГАРФ, ф. 176, оп. 3, д. 23, л. 329.
  36. ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 254, л. 18.
  37. Последние дни колчаковщины // Сибирские огни. 1922. № 11, с. 81–82.
  38. Рынков В. М. Экономическая политика контрреволюционных правительств Сибири (вторая половина 1918–1919 гг.). Дисс. канд. ист. наук. Новосибирск, 1998, с. 92.
  39. Там же.
  40. Рынков В. М. Экономическая политика контрреволюционных правительств Сибири (вторая половина 1918–1919 гг.). Автореф. дисс. канд. ист. наук. Новосибирск, 1998, с. 17–18.
  41. Рынков В. М. Экономическая политика контрреволюционных правительств Сибири (вторая половина 1918–1919 гг.). Диссертация… с. 77.
  42. Там же, с. 80.
  43. Там же, с. 83.
  44. ГАРФ, ф. 1700, оп. 1, д. 15, л. 74.
  45. ГАРФ, ф. 1700, оп. 1, д. 15, л. 75–76.
  46. ГАРФ, ф. 1700, оп. 1, д. 15, л. 73об.
  47. Рынков В. М. Экономическая политика контрреволюционных правительств Сибири (вторая половина 1918–1919 гг.). Автореф. … с. 14.
  48. Кроль Л. А. За три года (воспоминания, впечатления и встречи). Владивосток, 1921, с. 190.
  49. ГАРФ, ф. 1700, оп. 1, д. 49, л. 115.
  50. ГАРФ, ф. 176, оп. 3, д. 14, л. 333об.
  51. РГВА, ф. 39499, оп. 1, д. 160, л. 3.
  52. ГАРФ, ф. 176, оп. 12, д. 26, л. 6об.
  53. Там же, оп. 3, д. 14, л. 31.
  54. ГАРФ, ф. 1700, оп. 2, д. 17, л. 85; РГВА, ф. 39499, оп. 1, д.160, л. 3.
  55. Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная… с. 246.
  56. ГАИО, ф. Д70, оп. 15, д. 981, л. 17.
  57. ГАРФ, ф. 176, оп. 3, д. 21, л. 27–30.
  58. ГАРФ, ф. 1700, оп. 2, д. 19, л. 156.
  59. Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная… с. 258.
  60. ГАРФ, ф. 296, оп. 2, д. 12, л. 2.
  61. ГАРФ, ф. 176, оп. 1, д. 72, л. 19.
  62. Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная… с. 263–264.
  63. Там же, с. 259.
  64. ГАРФ, ф. 176, оп. 3, д. 20, л. 12.
  65. Там же.
  66. См. Кроль Л. А. За три года… с. 190.
  67. Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Пекин, 1921, т. II, с. 530.
  68. Кадейкин В. А. Сибирь непокоренная… с. 453.
  69. Там же, с. 465–468.
  70. ГАРФ, ф. 176, оп. 3, д. 14, л. 46.
  71. Там же, л. 47.
  72. Там же.
  73. Там же, л. 48–50.
  74. Там же, л. 15.
  75. ГАРФ, ф. 1700, оп. 5, д. 66, л. 21.
  76. ГАРФ, ф. 176, оп. 12, д. 26, л. 6.
  77. ГАРФ, ф. 1700, оп. 1, д. 15, л. 81–83.
  78. Там же.
  79. Наша Заря, 1919, 31 мая.
  80. Кроль Л. А. За три года… с. 190.
  81. Журов Ю. В. Гражданская война в сибирской деревне. Красноярск, 1986, с. 150.
  82. ГАРФ, ф. 176, оп. 3, д. 14, л. 135.
  83. Сахаров К. В. Белая Сибирь… с. 255.
  84. РГВА, ф. 39499, оп. 1, д. 143, л. 3.
  85. ГАРФ, ф. 5881, оп. 243, л. 1.
  86. ГАРФ, ф. 176, оп. 2, д. 87, лл. 63–70.
  87. Там же, оп. 3, д. 14, л. 335.
  88. ГАРФ, ф. 1700, оп. 1, д. 15, лл. 80–86.
  89. Сибирская речь, 1919, 14 мая.
  90. ГАРФ, ф. 1700, оп. 2, д. 17, л. 276.
  91. Мельгунов С. П. Трагедия… ч. III, т. 1, с. 286.
  92. Будберг А. Дневник… с. 309.
  93. Там же.
  94. Гинс Г. К. Сибирь… с. 378.
  95. РГВА, ф. 39709, оп. 1, д. 10, л. 6.
  96. Стенографический отчет переговоров о сдаче власти Омского правительства Политическому центру в присутствии высоких комиссаров высшего военного командования держав, г. Иркутск, январь 1920. Харбин, 1921, с. 47.
  97. Там же.

Поддержите нас

Ваша финансовая поддержка направляется на оплату хостинга, распознавание текстов и услуги программиста. Кроме того, это хороший сигнал от нашей аудитории, что работа по развитию «Сибирской Заимки» востребована читателями.
 

, , ,

Создание и развитие сайта: Galushko.ru