Постановка проблемы. В данной работе рассматриваются различные варианты мифологических рассказов о медведе, бытующих у народов Северо-Востока Азии и Севера Америки. Эта или сходная тематика рассматривается во множестве исследований. К интересующему нас материалу наметились два подхода. Большинство авторов, обращавшихся к этой проблематике, описывает весь комплекс представлений, связанных с медведем, включая сюда разнообразные представления, запреты-табу и ритуалы наподобие медвежьего праздника (Г. М. Василевич, У. Г. Попова, Е. А. Крейнович)[1], или же сосредоточивает свое внимание на отдельных мотивах мифологических рассказов и их сходстве и различиях у отдельных народов — например, на хорошо известном мотиве брачного союза человека и медведя: традиция такого анализа восходит к трудам Л. Я. Штернберга[2]. Мы обращаемся к анализу текстов, сюжетов и мотивов мифологических рассказов о медведе с целью выявить элементы исходной сюжетной системы, открывающие возможность для построения повествований, проследить отдельные частные реализации исходной системы в разных этнических традициях и отдельных регионах, для которых характерны разнообразные длительные межэтнические контакты, или, напротив, длительная изоляция гомогенных этнических культур, как это имеет место по обоим берегам Берингова пролива. Предметом нашего внимания здесь является также возможность одновременной встречаемости тех или иных отдельных мотивов в рамках данной традиции, возможность жанровой трансформации таких рассказов и пределы этой трансформации, значимость отдельных мотивов для содержания текста и его структуры, место образа медведя в мифологических представлениях отдельных народов по повествовательным текстам.

Материал, представляющий собой предмет исследования, довольно специфичен. С одной стороны, как это традиционно признается в особенности в русской традиции этнографического изучения народов Сибири, рассматриваемые тексты связаны с определенным компонентом мировоззрения представителей отдельных этносов. Хотя даже тогда, когда исследователи утверждают, что представления о медведе связаны с чертами тотемизма, а рассказы о брачном союзе человека и медведя могут рассматриваться как тотемические мифы, всегда молчаливо признается, что данные представления находятся как бы на периферии всех мировоззренческих систем конкретных этносов — иначе бы материал конкретных этнических традиций не выглядел бы столь фрагментарным, а отдельные формы проявления сакральных представлений в конкретных этнических традициях (их отражение в представлениях о мире, обрядности, место данного персонажа в мифологии и т.д.) не показывали бы столь значительных расхождений, какие мы реально можем наблюдать. Поэтому нам представляется, что при изучении данного вопроса мифологические рассказы о медведе должны рассматриваться отдельно от мировоззренческих аспектов духовной культуры этносов, так как они по форме своего существования представляют собой жанр фольклора, близкий к другим прозаическим жанрам — сказкам и рассказам-быличкам. Поэтому для нашей темы особый интерес представляет не только содержание мифологических рассказов о медведе, но и их природа, своеобразная филологическая история их текста в содержательном и особенно в формальном отношении, в отношении их жанровых, сюжетных и структурных особенностей. Разнообразные межэтнические связи, различным образом проявляющиеся в разных областях духовной культуры, и системы фольклорных жанров вместе с сюжетным репертуаром в процессе этнокультурных контактов претерпевают изменения, независимые от мировоззренческих компонентов духовной культуры, и изучение этих процессов и их результатов само по себе может дать интересные результаты, делающие рассматриваемый материал важным источником для изучения этнокультурных связей и истории отдельных этносов независимо от содержания текстов. Довольно существенный аспект предпринимаемого исследования может составить и соотнесение конкретных рассказов с этнической фольклорной традицией в целом, их место в пределах данной традиции, степень засвидетельствованности, сохранности и оригинальности той или иной этнической фольклорной традиции.

Можно сразу и с достаточной уверенностью отметить то, что среди мифологических рассказов в тех традициях, которые характеризуются в целом хорошей сохранностью мифологических текстов (чукчи, эскимосы, североамериканские индейцы) рассказы о медведе занимают довольно скромное место, многие из них, в особенности у народов Северо-Востока Азии, перешли в категорию волшебных или новеллистических сказок. Именно этим оправдывается также самостоятельное рассмотрение данного материала вне его связи с мировоззренческими аспектами проблемы и с разнообразными формами традиционной обрядности (медвежий праздник, ритуалы, связанные с охотой на медведя и другие формы промысловых обрядов), составляющей самостоятельную область описания.

1.Мифологические рассказы о медведе у эвенов.

Мифологические рассказы о медведе у эвенов, насколько мы имели возможность наблюдать, до сих пор пребывают в стадии активного бытования. Их жанровая отнесенность к текстам под названием тэлэнг «рассказы, предания», позволяет нам вслед за другими исследователями утверждать, что данные тексты сохраняют свою мифологическую природу.

1.1. Младшая дочь одного из двух братьев попадает в берлогу к медведю. Медведь кормит ее (дает пососать лапу). Весной девушка возвращается к родителям, рожает двух детей — медвежонка и ребенка. Медведь растет вместе со своим братом, потом уходит. Его брат по имени Торгани ищет медведя, но находит только его следы. Сделав на дереве отметину выше царапины медведя, вызывает его на поединок. Медведь царапает человека, человек убивает медведя острым камнем. Медведь, умирая, рассказывает, как надо устраивать медвежий праздник — уркачак[3].

1.2. Мужчина-охотник, заблудившись, попадает в берлогу к медведю. Медведь, приложив лапу к уху человека, дает ему послушать, что говорят родственники потерявшегося, те считают его погибшим, но шаманы говорят, что охотник жив. Медведь кормит человека, дав ему пососать лапу. Человек, уходя, повязывает медведю на шею свой перстень, и возвращается к соплеменникам. Летом медведи оставляют ему долю из пойманной рыбы. Через много лет человек собирается идти на медвежью охоту, говорит родным, чтобы его возвращения они не ждали, и погибает от напавшего на него медведя[4].

1.3. Люди из чужого племени хотят взять женщину в жены, она не соглашается. Медведь приходит ей на помощь, побеждает людей, принимает человеческий облик, берет женщину в жены[5].

1.4. Девушка — младшая сестра охотника идет за оставленной братом добычей, теряется. Через два года человек встречает ее: она вышла замуж за медведя, у нее трое детей. Она отказывается вернуться: «У меня детей много», отдает брату на воспитание своего младшего сына[6].

1.5. Человек ходит по лесу с копьем, встречает медведя, хочет его обмануть, говорит, что это не копье, а посох. Медведь распознает обман, запрещает человеку постоянно ходить с оружием[7].

1.6. Враги нападают на стойбище, убивают мужчин и угоняют в плен женин и детей: женщина прячет грудного младенца по имени Тунтукай под куст кедровника, завернув его в плащ. Медведица находит ребенка и растит его, отдает ему плащ, в котором его нашла, юноша идет искать свою мать. Встретив старую женщину, юноша рассказывает ей историю о том, как женщина спасла своего ребенка, старушка говорит, что когда-то поступила так же, узнает показанный ей плащ. Юноша мстит за своих родственников, берет в жены дочь старшины, после этого все чтут медведицу — приемную мать Тунтукая[8].

1.7. У эвена пропадает шестнадцатилетняя дочь; разыскивая ее, он обращается к шаману: тот рассказывает, что отец найдет ее у реки Олы, когда она будет строить жилье, и узнает ее по блестящему медальону. Нанятые отцом люди находят на указанном месте медведя с длинными волосами, заплетающего косы, и с блестящим медальоном на груди. С помощью множества шаманов медведя ловят, постепенно к нему возвращается облик молодой красавицы[9].

Надо отметить, что мифы как жанр для фольклора эвенов в современном состоянии совершенно не характерны, и о них мало что известно. Космогонические мифы в эвенском фольклоре, как, впрочем, и у большинства тунгусо-маньчжурских народов, практически отсутствуют, от их существования остались лишь фрагментарные свидетельства[10], так что данные рассказы оказываются единственным материалом, представляющим мифологические рассказы в их относительно широком бытовании.

Рассказы 1.1 и 1.2 бытуют среди эвенов достаточно активно, и известны во многих вариантах, однако опубликованные варианты надо признать лучшими из известных по полноте представленных мотивов. Рассказ 4 представляет самостоятельный текст, если, конечно, это не замена «точки зрения» при сохранении сюжетной канвы. Рассказ 1.3 не имеет известных вариантов, и, кажется, по содержанию выводим из волшебно-героических сказок. Рассказ 1.5 известен в единственной записи, однако по своему этиологическому характеру (объяснение, почему люди не носят оружия постоянно) исключительно важен в связи с мифологическими рассказами и представлениями, связанными с культом медведя. Мотив царапанья дерева медведем как бросаемый человеку вызов часто встречается в шаманских легендах и охотничьих рассказах эвенов. Рассказ 1.6., также известный в одном-единственном варианте, содержит мотив узнавания по одежде, характерный для народов Приамурья (см. ниже тексты 3, 5.1), мотив выращивания ребенка медведицей встречается устойчиво у чукчей и эскимосов (ср. ниже, тексты 9.3, 12.2, 13.7), и похоже, что на данный текст у эвенов наложились военные и социальные мотивы, характерные для преданий эвенов Охотского побережья. Имя персонажа Тунтукай для эвенского языка выглядит странно: оно внешне сходно с эскимосским словом тун"ту «лось» с чукотско-корякским уменьшительным суффиксом =к"ай. Данный текст — редкий образец рассказа, где действующим персонажем выступает медведица: для тунгусо-маньчжурского фольклорного материала это нетипично (см. ниже текст 5.2). Текст 1.7. оказывается единственным, в котором действие привязывается к данной этнической группе (эвены Охотского побережья — «орочи») и к конкретной местности. Сохраняя мотив узнавания по детали одежды, данный текст имеет ряд немотивированных наслоений за счет легенд о шаманах, превращение девушки в медведя утрачивает мотивировку.

2. Мифологические рассказы о медведе у эвенков.

2.1. Живет старик с сыном, у сына жена и три дочери. Старик собирается покинуть семью (вариант добровольной смерти, бытовавший у эвенков — А.Б.). Младшая внучка идет за ним и видит, как старик превращается в медведя и уходит в берлогу. Внучка, превратившись в медвежонка, приходит к дедушке, тот объясняет ей, как превратиться в человека и вернуться к людям после того, как его убьют охотники. Охотники убивают медведя, внучка принимает прежний облик девочки, но одна ее нога остается в шерсти, как медвежья лапа. Убитого медведя хоронят, завернув в собственную шкуру[11].

2.2. Медведь во сне является к отцу ребенка и просит отдать ему сына. Отец уходит, медведь гонится за мальчиком, застревает в ветвях дерева, мальчик помогает ему. Медведь говорит мальчику, что он — хозяин этих мест, и впредь будет приносить мальчику удачу. Мальчик становится искусным и удачливым охотником[12].

Превращение старшего родственника в медведя уникально и по другим рассказам неизвестно. Мотив оборотничества — превращения человека в медведя и обратно в человека встречается в бурятской сказке: Человек уходит на охоту, превращается в медведя, обежав вокруг дерева, жена срубает дерево, медведь не может возвратить человеческий облик, убегает в лес — поэтому медведь похож на человека[13]. Мотив оказания помощи человеком духу-хозяину и зооморфная персонификация последнего хорошо прослеживаются в религиозных представлениях и фольклоре эвенов[14].

Кроме вышеприведенных рассказов, которые в специальных работах к рассмотрению не привлекались, у эвенков бытуют и другие мифологические рассказы о медведе. Один из них весьма сходен с эвенским (текст 1.1.), два других, рассмотренные Г. М. Василевич[15], наделяют медведя чертами культурного героя и характеризуются специфической организацией фольклорного пространства и имеют больше отличий от других рассказов, нежели сходств. Поэтому нам представляется целесообразным не привлекать эти тексты для сравнительного анализа.

3. Мифологический рассказ о медведе у орочей.

Младший брат хочет жениться на своей старшей сестре, сестра уходит из дома, выходит замуж за медведя. Брат находит их дом и живет с ними. Став взрослым, он при поединке медведя с его врагом случайно убивает своего зятя-медведя, его сестра уходит с медвежатами в тайгу, наказав не убивать медведицу с медвежатами. Некоторое время спустя он убивает медведицу, находит в ее теле женский нагрудник и подвески и таким образом узнает, что убил сестру. Брат уносит медвежат домой, когда они роют себе берлогу, он делает им сруб. Медвежата исчезают — у орочей рождается легенда о том, что их взяла к себе «лунная старуха»; с тех пор все, что относится к медведю, орочи считают запретным[16].

Любопытно то, что признаком, по которому человек узнает в медведице сестру, являются детали одежды — этот мотив имеет аналогию в этиологическом мотиве у эвенов: во многих вариантах (даже в крайне дефектных пересказах или просто в словесных описаниях медведя) говорится о том, что белая полоса вокруг шеи медведя — это талисман или какой-то предмет одежды, подаренный человеком; (ср. в тексте 1.2 у эвенов этиологический характер данной детали текста не актуализирован на словесном уровне и без других вариантов непонятен). Весьма важно, что у нивхов один из пластов жира, снимаемый с медвежьей туши, называется словом чалр, обозначающий нагрудник или передник, надеваемый на куклу-изображение покойника[17]. Что в данном случае первично и что вторично — лексическая транспозиция или мифологический текст — остается неясным.

4.Мифологический рассказ о медведе у удэгейцев.

Живут старшая сестра и младший брат, к сестре приходит великан, брат, обманув великана, убивает его, сестра уходит. Брат встречает медвежат — это дети его сестры, приходит к ним жить. Муж его сестры собирается охотиться на медведя, ему нашивают на грудь одежды белое полотно, чтобы узнать во время борьбы; брат случайно убивает зятя, потом медведя; сестра уходит, оставляя ему медвежат, когда разбойники их убивают, брат требует выкуп, наказывает дочери не есть медвежьего мяса, не спать на медвежьей шкуре[18].

Несмотря на то, что в тексте сильно влияние волшебных сказок, его мифологическая основа хорошо прослеживается. Текст достаточно близок к орочскому. Характерно, что этиологические мотивы в данном рассказе реализуются только в виде запретов, адресованных для женщин, а не в виде деталей медвежьих ритуалов.

5. Мифологические рассказы о медведе у нанайцев.

5.1. Юноша живет с сестрой, сестра исчезает, он встречает медвежат, один из них оказывается дочерью его сестры, в доказательство приносит браслет, зять-медведь оставляет юноше медвежонка на воспитание[19] — рассказ записан в контаминации со сказочным текстом.

5.2. На охоте младший брат пытается убить старшего, толкает его с горы. Старший брат проводит зиму у медведицы в берлоге, она привозит его в дому, он убивает младшего брата. Во время пребывания в берлоге старший брат не хотел есть, так как ему как умершему сделали пане — ритуальную фигурку и сжигали пищу на поминальном огне: по его возвращении пане порвали — за ненадобностью[20].

5.3. Человек с женой уходит [от людей — А.Б.], они превращаются в медведей.

5.4. У орочей: Сын ссорится с родителями, хочет заколоться ножом, жена удерживает его, уходит вместе с ним, через 16 дней они превращаются в медведей.

5.5. Отец рассердился на сына, тот ушел в тайгу, стал жить по-медвежьи.

5.6. Брат рассердился на брата: обиженный брат стал медведем.

5.7. Женщина теряет детей, идет искать и не находит, рожает детей от медведя, дети вырастают, она уходит к медведю и наказывает детям 3 года не убивать медведя: дети соблюдают запрет 2 года, на третий год убивают медведицу и находят в ее теле женский нагрудник[21].

5.8. Охотник проводит зиму у медведя в берлоге[22].

Из пяти рассказов, зафиксированных Л. Я. Штернбергом, четыре содержат более не встречающийся мотив превращения человека в медведя от обиды, нанесенной людьми-близкими родственниками. Текст 5.7. весьма сходен с другими рассказами, бытующими у народов Приамурья, но имеет иную экспозицию-начало, мотивирующее дальнейшее развитие сюжета.

Примечательно, что и в нанайских текстах присутствует мотив узнавания по одежде или украшению (браслету или нагруднику). Значимые детали текстов обладают большой устойчивостью и в других рассказах.

Лишь в одном из нанайских рассказов (5.2) действует медведица, но при этом вопреки ожиданиям играет роль помощника, а не брачного партнера. В представляющем тунгусскую традицию (эвены) другом рассказе, где фигурирует медведица, она воспитывает ребенка, оставленного матерью (текст 1.6).

Во всех тунгусских рассказах союз человека и медведя не является этиологическим и в него не вмешиваются посторонние силы. Ниже мы увидим, что в нем могут быть задействованы духи-демиурги (у индейцев) или культурные герои второго поколения (у ительменов и коряков). Характерно, что рассказы о медведе содержат указание на установление медвежьего ритуала.

6.Мифологические рассказы о медведе у нивхов.

6.1. Нивх уходит на охоту, заблудившись, находит берлогу с медведицей, проводит там зиму. Летом возвращается, но осенью опять уходит к медведице, весной возвращается, и говорит, что уходит навсегда: уйдя к медведице, нивх становится «горным человеком»[23].

Один из немногих текстов, в котором возвращение охотника к людям повторено дважды.

6.2. Живут старик и старуха с сыном, сын встречается и играет с медвежонком, который превращается в девочку. Отец и сын приводят девочку домой, когда сын вырос, взял девочку в жены: став охотником, мальчик убивает множество зверей, становится богатым, его жена умирает, он умирает вслед за ней, их души уходят к горным людям[24].

Редкий случай, когда действие как бы остановлено на патрилокальном брачном союзе человека и медведицы: подобные союзы трактуются как неблагополучные для обоих членов пары почти всегда. В других вариантах, представляющих иные реализации мотива брачного союза человека и медведицы, этот союз имеет матрилокальный характер.

6.3. Нивх на охоте ранит медведя в голову, человек находит дом, около которого висят медвежьи чучела, а в доме сидит человек, раненый в голову; раненый говорит, что опять встретит на человека на охоте, возьмет человека к себе, или если человек будет сильнее, то пусть убьет его. При второй встрече убивает медведя, ест мясо, разбрасывает кости, нивхи ужасаются, человек становится бедным и пропадает[25].

6.4. Медведица влюбляется в охотника: он убивает медведицу, не желая уходить с ней к «горным людям»; после этого имеет еще большую удачу в охоте[26].

Заметно, что первые два нивхских текста о медведе резко контрастируют с рассказами, бытующими у тунгусо-маньчжуров, но обнаруживают близость с рассказами чукчей и коряков по признаку брака мужчины и медведицы, чего тунгусская мифология практически не знает. Третий текст содержит довольно редкий мотив оборотничества в необычном контексте (вероятно, влияние рассказов-быличек о злых духах), и мотив нарушения запрета (хотя бы последний и не эксплицирован): нивх наказан за несоблюдение медвежьего ритуала. Четвертый рассказ представляет собой по содержанию диссонанс по отношению ко всему остальному материалу.

7. Мифологические рассказы о медведе у юкагиров.

7.1. Женщина заблудилась, пришла в медвежью берлогу, провела там зиму: медведь давал лизать женщине лапу — кормил ее. Вернувшись к людям, женщина родила ребенка, когда он вырос, стал медведем и убежал. Человек, убивший 99 медведей, хочет убить сотого, медведь его приветствует: человек вспоминает, что у женщины был сын-медвежонок, человек обрадовался тому, что встретил родственника[27].

7.2. Живут муж, жена и ребенок, голодают: женщина находит медвежью берлогу, сжигает медведя в берлоге: таким способом добывает мясо[28].

7.3. Старик ловит много рыбы, рыба портится, приходят медведи: великан (хозяин земли) прогоняет старика с места: на старика нападает медведь, старик остается жив, но потом становится почти слепым[29].

7.4. Юкагир идет на охоту, проводит зиму у медведицы в берлоге, у медведицы рождается сын. Отец-охотник уводит его к людям, сын — человек-медведь уходит от них, встречает богатырей, потом находит жену для себя и жену для своего сводного брата-юкагира (сына охотника); уходит жить в тайгу[30].

7.5. Живут брат и сестра — сироты. Мальчик вырастает, становится охотником, встречает медведя; медведь говорит ему, что у них был общий предок. Медведь учит юношу бегать и поднимать тяжести. Юноша выращивает домашних оленей из телят диких важенок. На состязаниях в понятии тяжестей, прыжках и беге юноша побеждает всех, становится богатым, заботится о людях[31].

7.6. Девушка-дочь старика идет с подругами за ягодами, подруги теряют ее, она приходит в медвежью берлогу, живет с медведем, рожает медвежонка. Встретив однажды другого медведя, она по его просьбе вдевает ему в ухо свои серьги; пока два медведя дерутся, женщина уходит. Придя в стойбище, женщина видит в жилище юношу с серьгами в ухе, вытирающего пот — юноша принял облик медведя, чтобы отнять ее у настоящего медведя, с которым она жила: едут в гости к родителям женщины, они узнают ее, радуются: женщина живет с мужем-человеком, рожает много детей, семья становится богатой[32].

Из сюжетов, засвидетельствованных у юкагиров, два — тексты 2 и 3 — не имеют параллелей и оказываются уникальными. Однако текст 7.2 по сюжету фактически аналогичен известному мотиву «лиса и медведь», «песец и медведь»[33]. Почти все юкагирские рассказы характеризуются необычным сочетанием распространенных мотивов. В тексте 7.3 роль медведя необычна, так как он изначально не является ни антагонистом героя, ни его помощником: о том, что запрет ловить рыбу наносит медведю обиду, по данному варианту можно лишь догадываться. В тексте 7.5. медведь наделен чертами культурного героя, реализация представления о родственных связях героя с медведем также крайне необычна.

Юкагирские рассказы о медведе достаточно просты по структуре, сюжетная канва в них представлена отрывочно, как правило, они не содержат более двух мотивов. Даже лучшие из собственно мифологических текстов ничего не добавляют к тунгусским, так как, видимо, полностью зависят от тунгусской фольклорной традиции. Текст 7.4 представляет исключение из общего для тунгусской и юкагирской традиций правила, так как рассказывает о браке юкагира-мужчины с медведицей. Нетипична и этническая определенность героя рассказа, характерная лишь для нивхов, удэгейцев и отмеченная всего однажды у эвенов.

8. Мифологические рассказы о медведе у чуванцев.

Традиционная культура чуванцев — потомков первых русских поселенцев бассейна реки Анадырь и местного населения вобрала в себя элементы культуры юкагиров, чукчей, коряков: локальный вариант культуры, носителями которой были русские землепроходцы, испытал на себе и якутское влияние, отчасти присутствующее и у чуванцев. Религиозные представления чуванцев унаследовали и отчасти трансформировали многие элементы традиционного мировоззрения коренного населения Северо-Встока Азии, нечто подобное произошло и с фольклорной традицией. Прозаические жанры фольклора чуванцев обнаруживают тесные связи с фольклором соседних с ними народов, поэтому, хотя данный материал нельзя считать совершенно оригинальным и хорошо документированным (интересующие нас тексты известны по пересказу), рассказы о медведе, бытовавшие у чуванцев, представляют интерес некоторыми достаточно редкими мотивами.

8.1. Человек колдовством мог превращаться в медведя, другой колдун не позволил ему вернуть человеческий облик, жена идет искать мужа, превращается в медведицу[34].

Очевидна параллель с рассмотренной выше бурятской сказкой, по сравнению с которой усложнен набор персонажей и изменена сюжетная роль жены героя.

8.2. Девушка-юкагирка, потерявшись, проводит зиму в медвежьей берлоге, медведь приходит с ней к людям, человек случайно во время драки убивает своего зятя-медведя: женщина рожает ребенка с полосками медвежьей шерсти[35].

Мотив случайного убийства зятя-медведя зафиксирован у орочей, мотив нанесения отметки «своему» медведю — у азиатских эскимосов.

Чуванские рассказы, несмотря на краткость изложения в источниках, хорошо сохраняют основные мотивы той же традиции, что и рассказы юкагиров и тунгусо-маньчжурских народов, и представляют те же значимые детали повествования.

9. Мифологические рассказы о медведе у чукчей.

9.1. Человек встречается с медведем, медведь убивает его, оживляет, указывает дорогу к медведям, человек женится на медведице, приводит ее к людям, медведица превращается в женщину. Старухе не нравится, что медведица ест жир кусками, медведица уходит. Человек идет ее искать, приходит к медведям, они устраивают ему состязания: ловить нерп и доставать со дна моря камни. Человек выигрывает состязания, возвращается к людям, убивает старуху, живут у людей с женой-медведицей[36].

9.2. Живут старушка с внуком, белая медведица просит у него одежду, тот женится на ней. Медведица может принимать облик девушки, рожает медвежонка, потом мальчика, медведица с сыновьями уходит к медведям, человек идет за ней, медведи испытывают его — он выигрывает состязания (те же два, что и в предыдущем тексте) на последнем состязании убивает медведя из лука[37].

В данном повествовании является значимым следующий мотив: человек не имеет охотничьей удачи, так как плохо обращается с нерпами (не исполняет промысловых обрядов). В одном из вариантов медведица, появляющаяся перед героем в виде обнаженной женщины, учит героя добывать моржей гарпуном, в конце рассказа герой остается у медведей[38].

9.3. Женщина идет за мухоморами, медведица крадет ее ребенка, растит его, он уходит к людям. Возвращается, убивает медведицу по ее просьбе, уходит к людям жить, побеждает свою невесту на состязаниях в беге, женится на ней[39].

9.4. Тынэськын в медвежьей берлоге: человек проводит зиму у медведя[40].

9.5. Медведь ходит, опираясь на копье как на посох, человек хочет его обмануть, ранит копьем медведя, медведь наказывает своему сыну не нападать на человека[41].

9.6. Брат стреляет из лука, просит сестру найти стрелу, сестра приходит к медведице, медведица дает ей стрелы. За сестрой идет медведь, брат убивает его, в его шкуре оказывается красивый юноша. Ленивая соседка девушки пытается раздобыть себе жениха таким же образом; в медведе, которого убивает ее брат, оказывается мужчина в оборванной кухлянке: удачливая подруга не соглашается на предложенный лентяйкой обмен[42].

Мифологические рассказы о медведе у чукчей мало отличаются от сказок, при том что собственно мифы, включая и космогонические мифы, в чукотской фольклорной традиции сохранились довольно хорошо.

Надо оговорить, что в текстах 1 и 2 речь идет о белом медведе, в текстах 3–6 — о буром медведе, В чукотском языке бурый и белый медведи обозначаются разными словами: по-чукотски бурый медведь — кэйн"ын, белый медведь — умк"ы. Показательно, что один из рассказов о буром медведе мы должны признать, во-первых, образцом крайней степени вырождения текста и доведения его до новеллистической сказки (самозапись молодого человека, сделанная в 30-е годы в отрыве от этнокультурной традиции), во-вторых, едва ли не заимствованным от эвенов (то же самое можно сказать и об одном из корякских рассказов, см. ниже.) Тексты — рассказы о белом медведе очень специфичны. Образ юноши, который женится на медведице и приобретает ее мужа-медведя в качестве «товарища по жене», незнаком тунгусским рассказам, где прослеживаются лишь дружеские отношения мужчины-охотника и медведя. Коллизия «брак юноши с медведицей», равно как и образ последней, в тунгусских текстах встречаются как очень редкое исключение (текст 5.2). Пространство действия в тунгусских и чукотских рассказах одинаково: действие строится по схеме «уход из дома — пребывание у медведей — возвращение к людям», который иногда осложняется вторым уходом на медведя от людей и поисками (ср. поиски жены-медведицы у чукчей, текст 9.1). Отклонения единичны и имеют тенденцию к этиологизации. (эвены (текст 1.4), буряты, чуванцы, орочи). В первом тексте речь идет о медвежьем ритуале (укладывание голов убитых белых медведей), в другом — о промысловом ритуале, совершаемом над добытой нерпой. Текст 5 близок по содержанию одному из эвенских рассказов (1.5), но с совершенно иным этиологическим содержанием.

10. Мифологические рассказы о медведе у коряков.

10.1. Медведица уносит девушку — дочь Куткыняку и Мити, та выходит замуж за ее брата-медведя, сестра девушки Рэра хочет иметь такого же мужа, но боится медведя, ленится — ее братья убивают медведя: из медвежьей шкуры выскакивает юноша и убегает в лес, Рэра теряет мужа[43].

10.2. Пастух и медведь[44]; ср. текст 9.4 — медведь кормит человека мясом из своего бедра.

10.3. Взрослый сын-охотник проводит зиму в медвежьей берлоге, медведь рассказывает ему, что он летом убьет зверя с высохшим бедром: охотник возвращается к родителям, рассказывает о том, как провел зиму; отец говорит ему, что медведь подарил ему самого себя: летом на рыбалке охотник убивает медведя с высохшим бедром[45].

Самостоятельную ценность имеет лишь первый текст, где представлен редкий мотив похищения девушки медведицей. Сходство данного рассказа с чукотским (9.6) заметно и едва ли случайно, хотя тексты различны по своей природе: у чукчей это волшебная сказка, у коряков рассказ включен в иной мифологический цикл. Второй рассказ похож на заимствование от эвенов, что наблюдается в корякском фольклоре довольно часто, третий отличается от второго только по композиции и концовке.

Любопытно, что при внешнем сходстве последнего рассказа с эвенским (1.2.) эти рассказы имеют диаметрально противоположные финалы: у эвенов медведь убивает человека, у коряков медведь позволяет человеку убить себя.

11. Мифологические рассказы о медведе у ительменов.

11.1.Мити рожает медвежонка, уходит, ее дочь Синаневт растит брата-медвежонка, тот рассказывает, что его убьют, и учит, как с ним поступить, запрещает ей есть медвежье мясо. Его голову вешают на дерево, Синаневт выходит замуж, на свадьбе ест медвежье мясо, медвежья голова, превратившись в юношу, напоминает ей о запрете. На свадьбе к ней возвращаются родители — Кутх и Мити[46].

11.2. Медведь хочет съесть человека — Мечхча, Кутх учит Мечхча, как его убить, медведя убивают и едят[47].

Ительменский материал любопытен тем, что медведь оказывается связанным родственными узами с культурными героями мифологии коряков и ительменов — Кутхом и Мити. Кроме коряков, имеющих длительные и тесные культурные связи с ительменами, подобное отмечается только в одном из рассказов индейцев Северо-Запада США (см. ниже).

12. Мифологические рассказы о медведе у азиатских эскимосов.

12.1. Охотник встречает белого медведя без шкуры, дает ему свою одежду, живет в землянке медведя. Охотник помогает медведю убить другого медведя — его врага, медведь отводит охотника в его селение[48].

Инверсия действий персонажей — охотник оказывает помощь медведю; мотив, который в неявном виде был представлен у чукчей (ср.9.2).

12.2. Женщина с ребенком идет в тундру, медведица похищает ребенка у женщины, ребенок вырастает, находит свою мать, боится, что медведица съест его, убивает и хоронит медведицу, возвращается к матери[49].

В указании на то, что герой рассказа хоронит убитую медведицу — глухие отголоски этиологии ритуала. Мотив похищения, поисков и узнавания матери или других родственников встречается у чукчей (9.3), у эвенов (1.6) и, похоже, обладает способностью вписываться в любые сюжеты (см. ниже 13.7 и еще более близкий мотив у алеутов).

У эскимосов персонаж рассматриваемых рассказов — белый медведь, по-эскимосски нанук". В диалектах эскимосов, как и в чукотском языке, для обозначения белого и бурого медведей существуют разные слова: белый медведь практически во всех диалектах называется словом нанук", наименования бурого медведя заметно различаются: в языке чаплинских эскимосов для обозначения бурого медведя используется чукотское заимствованное слово кайн"а[50]. Во втором рассказе действует бурая медведица, но это никак не отражается на классификационной характеристике текста.

Редкий случай мотива похищения человека медведицей, встретившийся лишь у чукчей (9.3), коряков (10.1) и у алеутов.

Читать дальше >>>